Мерфи испек для нас сырные булочки, вкусные, но пахнувшие странно на фоне запаха гуано, от которого мы не могли никуда спрятаться, и горящего лампадного масла.
— Я думала над этим, — сказала я, жуя булочку. — Лоренц утверждает, что на Эспаньоле много свободных чернокожих, живущих с земли, собственным трудом. Креолы и полукровки. Полагаю, что и на Ямайке…
Не согласный со мной Джейми взял булочку.
— Не думаю. Здесь другое. Чернокожие могут жить своим трудом, я не спорю — все могут жить своим трудом. Если умеют. Ловить рыбу, шить одежду, ходить за животными — это все те навыки, необходимые в хозяйстве, не мне тебе рассказывать. Темерер не умеет ничего: он рубил сахарный тростник и отрубил себе руку. Чтобы он мог жить на свободе, ему нужна жена. А пока он будет ее искать, его сто раз сцапают.
Я отложила еду и взялась за бумаги, в который раз перечитывая то, что мне было известно. Итак: мне принадлежит человек, и я могу им распоряжаться как пожелаю. Гадкое явление работорговли теперь легло своим постыдным клеймом и на меня. С другой стороны, я могла устроить судьбу Темерера лучше, чем кто-либо из работорговцев, а это вселяло веру в свои силы.
Его привезли из Гвинеи пять лет назад, и было ясно, что вернуть его домой не представляется возможным, как бы мне того ни хотелось. Даже если бы мы смогли уговорить кого-нибудь отправиться в Африку — полнейшее безумие, особенно если учесть то, мы что ищем Эуона, — вряд ли бы Темерер остался на свободе: скорее всего, его бы вновь сделали рабом, если не на корабле, то в первом же порту.
Лоренц сообщил, что соплеменники посчитали бы вернувшегося опасным духом, и ему бы всю жизнь пришлось скрываться в джунглях, потому что увечье нельзя никак спрятать, а по нему работорговцы и односельчане безошибочно узнали бы Темерера.
— А если мы продадим его, а, англичаночка? — предложил Джейми. — Например, найдем хорошего человека, в котором будем уверены.
— Нет, — отрезала я. — Я не думаю, что следует продать его: новые хозяева могут быть с ним так же жестоки, как и прежние, а то и вовсе продадут. И маховик закрутится снова.
Я провела рукой по лбу и потерла между бровей, чтобы прогнать головную боль.
Джейми заерзал на стуле. Он нуждался в отдыхе, поскольку весь день проторчал в трюме, описывая количество гуано, а здесь я со своими капризами.
— Согласен. Да только если мы пустим его просто так, на все четыре, и дадим деньги, сомневаюсь, что он сможет ими воспользоваться и не даст себя ограбить. Сам он умрет с голоду.
— Да.
Ох, если бы вовсе не встречаться никогда с Темерером! Не было бы того постыдного поступка работорговца, и тогда… И что тогда? Тогда бы я не имела возможности облегчить хоть чью-то участь. Мои мучения в сравнении с их мучениями — ничто.
Джейми, видя, что я тру уже виски, потянулся, рывком вскочил с койки и поцеловал меня в лоб.
— Англичаночка, у меня есть кое-какая задумка: можно переговорить с управляющим плантации Джареда. Там же сахарный тростник, верно? Вот мы и…
Вопль не дал договорить ему.
— Аврал! Свистать всех наверх! Слева по борту! Тревога!
Вопил вахтенный, а вслед за воплем послышались крики и топот множества ног, означавший, что по тревоге поднята вся команда. Закричали еще громче, и корабль мотнуло от сильнейшего толчка.
— Да пропадите вы пропадом, черти… — заартачился Джейми, но что-то затрещало и загрохотало.
Я упала, потому что табурет выпал из-под меня, а Джейми свалился, потому что стоял на полу, а каюту затрясло. Лампа, полная масла, вывернулась из консоли и упала, по счастью, потухнув, иначе было не миновать взрыва в каюте. Мы остались лежать во тьме.
— Англичаночка, ты жива? — Джейми был взволнован.
— Кажется. — Я вылезла из-под стола. — А что произошло? Кораблекрушение?
Джейми дополз до двери, открыл ее, и мы услышали, как на палубе кричат и стреляют, причем стреляют из револьверов.
— Это пираты! — выдохнул он. — Берут нас на абордаж.
Из двери проникало достаточно света, да и я уже приспособилась к темноте, чтобы видеть, как Джейми шарит в ящиках стола в поисках оружия. Взяв пистолет и достав с постели кортик, он ринулся в дверной проем, бросив мне на ходу:
— Англичаночка, забери девчонку и бегом в трюм, да только сидите подальше, у кормы, возле гуано. За пачками сидите, в общем. И не высовываться!
Он ушел воевать.
— Матушка Клэр?
В каюте нарисовался призрак — платье Марсали белело в темноте. Судя по голосу, девушка была не на шутку испугана и впервые назвала меня матушкой.
— Да, это я.
Под столом лежал упавший нож, которым вскрывают письма. Я нащупала руку Марсали и сунула ей это подобие оружия.
— Держи, пускай будет с тобой на всякий случай. А сейчас идем, не мешкай.
Я вооружилась кучей скальпелей и более серьезным оружием в виде ампутационного ножа с длинной ручкой и провела девушку в кормовой трюм. Мы шли через весь корабль, слушая, как на палубе топочут, проклинают, кричат, стреляют и дерутся, а покрывал все эти звуки треск досок — очевидно, корабль таки взяли на абордаж и теперь борта «Артемиды» касаются бортов чужого корабля.
