– А ты в первый раз на аэродроме? – спросил наконец бородач, чуть наклонившись в мою сторону.
– Аха.
– Мне тоже летать нельзя. Сердце, врачи не разрешают. А так хочется. Представляешь, другая планета. Пятнадцатый подъём, пятнадцатиминутная готовность. Ты был в аэропорту? Взлетает один самолёт – произвёл посадку другой. А тут каждый человек как самолёт, летит куда хочет. Взлёт у них один. Пятнадцатый подъём! Но потом они отделяются от самолёта и летят, рождённые этой махиной. Приближаются друг к другу, отлетают. А ты был на аэродроме в туалете? Какие там мощные сушилки для рук, как двигатель самолёта. Меня это в первый день поразило. Я включил все пять сушилок по очереди: первый подъём! второй! третий!.. Можно приклею? – И не успел я ещё ничего ответить, как он сунулся к заднему стеклу, разглаживая на нём что-то рукой. Это был прозрачный парашютик, напоминающий медузу.
Бородач перелез на переднее сиденье и протянул руку:
– Паша.
В это время мы выехали на большую многополосную трассу, и я едва справился с управлением. Паша не обратил на это никакого внимания и всё болтал без умолку. Я его не слушал. Движение было оживлённым. Многие водители обгоняли меня, некоторые сигналили и явно ругались. Сам я обливался потом. Вообще, хорошо, что я взял этого Пашу, он оказался отличным навигатором, без него мне было бы очень трудно. В пробке я тоже не отдохнул, постоянно приходилось трогаться с места. Наконец мы въехали в небольшую улицу, а потом в переулок и оказались около дома Паши. Он предложил мне переночевать у него. Я, конечно, согласился, взяв с собой только дидж.
Паша жил на четвёртом этаже в однокомнатной квартире. Первым делом мне были выданы белые мохнатые тапочки. Сам хозяин потопал босиком. Квартира, конечно, не соответствовала тапочкам: вся она была заляпана, засалена, грязна. На стенах нарисованы пародии на синих и красных драконов. Мебель вся старая, словно выцветшая. Унитаз жёлтый, в ванной тихонько бежит вода, а под тапочками что-то скрипит. И всей этой старостью пахнет. Меня заинтересовало трёхстворчатое трюмо в прихожей. Оно было какое-то настоящее, из крепкого дерева, всё заставлено шампунями, лосьонами, пенками, кремами. Рядом с трюмо на стенке на одной основе множество клеёнчатых кармашков. В них, как в патронташ, воткнуты разные ножницы: большие, маленькие, кривые; пилочки для ногтей, расчёски, расчёсочки, даже большой гребень, каким затыкала волосы моя бабушка.
– А баба твоя где? – Мне почему-то показалось неуместным сказать «женщина» или «жена» и вырвалась эта пехтенская «баба».
Паша вышел из ванны в одних трусах-семейниках, посмотрел на лосьон, который я держал в руках:
– А это всё для бороды. А ты что думаешь? За ней, знаешь, как надо ухаживать, как за хорошей лошадью.
Паша вернулся в ванную и включил воду. Я прошёл на кухню, глянул в окно. В песочнице играли дети, рядом на скамейке сидела девушка в белом платье и читала книгу. Может быть, это были её дети. Вода в ванной полилась с особенным звуком, словно кто-то играл на дидже. Звук этот, наверно, таился в одной из труб. Меня передёрнуло, дрожь пошла по телу. Я расчехлился, сел спиной к трюмо и заиграл. Мне хотелось снять напряжение, накопившееся за день, будто это не Паша мылся, а я. Минут через пятнадцать он появился из ванной комнаты. В коротком халате, с мокрыми волосами и красными короткими ногами. Небольшого роста, он бегал по комнате в такт музыке, делал неловкие смешные прыжки и походил на мячик. Казалось, драконы на стенах подтанцовывают ему. Вдруг Паша снял халат с одного плеча, натянул обратно, потом с другого. Так несколько раз. Потом вдруг скинул халат с плеч, оголив грудь. Мне стало противно, я вскочил, заметив в трюмо сразу нескольких полуголых Паш. На улицу я выбежал прямо в тапочках. Девушки на лавочке уже не было, и я сел на её место. Почти сразу же высунулся из окна Паша и стал ругать меня дураком и ненормальным. Но потом выдохся и пропал в окне. Дети всё ещё играли в песочнице: девочка лепила куличики из песка, а мальчик с маху, с предвкушением в глазах, давил их попой. Оба они смеялись над этим. Идти было некуда. Не знаю, сколько просидел я на скамеечке. Видимо, уснул. Разбудил меня всё тот же Паша. Он крикнул в окно:
– Иди жрать! Иди жрать, говорю! – И, может, кричал так давно.
Похолодало, начинало темнеть. Детей в песочнице не было. Я заметил, как кто-то высунулся из окна этажом ниже Паши и стал смотреть вверх. Паша всё кричал. Я подумал и вошёл в подъезд.
На кухонном столе стояла приготовленная для меня тарелка макарон с двумя котлетками. Рядом красовался тёплый ещё пирог.
– Ешь, да пойдём в одну общагу к подругам. – Паша был чисто одет, борода невероятно пушистая, а волосы прилизаны и даже чем-то помазаны. От него пахло одеколоном. Я почувствовал, что стол под руками липкий.
– Ешь, ешь, – повторил Паша, – к подругам пойдём.
Мне было всё равно, что делать, и я сказал:
– Пойдём.
