– Перекур, – сказала Зойка, привычно прошла и села на спускающиеся в подвал ступеньки. Я сел рядышком с ней. От рук моих пахло внутренностью резиновых перчаток, и я вспомнил, как недавно фельдшерица мне вытаскивала клеща.
– А там, по соседству, что?
– Там морг, но я бываю только в комнате отдыха. Подозреваю, что и здесь раньше был морг.
– А я один раз был в морге. У нас на пилораме умер старик, и меня зачем-то водили на опознание. А я случайно попал в само место, где разрезают. В куче лежало несколько сердец, ещё чего-то. Кто-то был прикрыт тряпкой, кто-то нет. Запомнилась молодая красивая женщина, совсем голая. Мне сказали, что она утонула.
– Пойдём работать.
Больше мы не перекуривали и, казалось, в азарте, в угаре, старались перегнать друг друга. Если Зойка брала маленькую банку, и я брал маленькую. Если она брала большую, и я брал большую. Хорошо, что не было младенцев.
Вдруг, когда я пошёл за очередной банкой и уже протянул к ней руки, вырубился свет. Стало темно до страха.
– А, а! – закричала Зойка, словно встраивая свои вскрики в шум бегущей воды. – А! Я боюсь! Ты где? Ты где?
– Здесь.
– Иди сюда, я боюсь, иди сюда, – голос её дрожал и вот-вот мог сорваться на плач.
На ощупь я пошёл к ней, выставив вперёд руки. Зойка уже не кричала, а что-то булькала своим голосом. Вдруг я почувствовал её ладонь. Она была такая холодная и в перчатке, что сначала я отдёрнул руку. Зойка кинулась в мою сторону с едва понятным звуком и сшибла с ног. Пол был грязный, какой-то липкий. Она прижалась ко мне, я поцеловал её несколько раз. Она вся дрожала и была холодная, но крепко обняла меня и до боли вцепила свои пальцы мне в спину. Я пытался разомкнуть её руки, чтобы встать. Она не давала этого сделать и ничего не говорила. Оказалась очень сильной. От удара о пол мне стало нехорошо, не знаю, сколько прошло времени. Врубился свет. Сначала глазам было больно после темноты, а потом они привыкли. Свет, казалось, стал тусклее, чем до этого. Лицо Зойки бледное, особенно выделялись накрашенные, с чуть смазанной краской, глаза и румяные щёки. Я встал и помог Зойке подняться. Её шатало. Из-под стола с органами она взяла бутылку и отхлебнула прямо из горла. Потом пошла и села на ступеньки.
– Говорила мамочка мне: «Молись утром, вечером и перед каждым делом». – Она достала из внутреннего кармана джинсовки молитвослов и стала шептать, наклонившись над самой книгой. Потом посмотрела на меня: – Хорошо, хоть ты тут привёлся, не дал умереть со страха.
Я сел рядом с ней. Мне тоже было не по себе, и я старался прижаться к её боку. Из крана всё ещё лилась вода, и никто не собирался её выключать.
– Слушай, Зоя, а как они в общагу попадут?
Она ответила не сразу:
– Пончик, что ли? А у них золотой ключик есть от запасного выхода. Завобщагой потерял или в дверях оставил, а мы пользуемся. По очереди, уже даже график составлен. Ну, чтоб проблем не было. Знаешь, прикольно. У нас на каждом этаже камеры слежения. И что должен видеть охранник на своём мониторе? В закуток к запасному выходу поворачивают девушки, а обратно возвращаются девушки и два парня. Что, они материализовались? Из воздуха? Вообще надо стараться по одному приводить, чтоб не попасться.
– Хочешь я тебе на дидже сыграю?
– Давай. – Зойка положила мне руку на коленку и взглянула уже веселее.
Я расчехлился и представил, что шум воды – это шум водопада. Мне казалось, что и Зойка то же самое представила. Звуки бежали по полу между стеллажами, добегали до противоположной стенки, поднимались по ней кверху и около потолка исчезали. Наверно, так же, как исчезали те парни в закутке в конце коридора, возвращаясь от своих девушек. Мне казалось, что звуки диджа поднимают пыль. Я чувствовал, что Зойке становится веселее – её грязные кроссовки с цветными шнурками двигались в такт музыке. Старался я изо всех сил. От бессонной ночи, от перенапряжения перед глазами пошли круги. Я закрыл глаза, но круги всё равно расходились, что-то позвенивало где-то в углу.
– Перестать! – раздался над нами голос.
Я не смог оглянуться назад: голова, шея и плечи словно онемели. Казались какими-то бесформенными. Вспомнилось, как мама говорила: «Все мозги выдуешь».
Мимо нас спускался высокий плечистый мужчина в огромных коричневых ботинках, джинсах, белом халате и белой шапочке.
– Вы что сдурели, Палова? Нельзя.
– Александр Григорьевич, это же музыка. А который час? Наверно, уже пора? – Зойка сразу ловко перевела разговор на другую тему.
Александр Григорьевич посмотрел на часы:
– Конечно, шабашьте, через полчаса сотрудники придут. Ну, как темноту пережили? – спросил он примиряюще. – Во всём квартале электроэнергию отрубило. Мы на автономке работаем. Ну, чего вы тут намыли?
Первым делом Александр Григорьевич перекрыл воду. Потом подошёл к столу с нашими банками. Они были чистые, кристально чистые. Даже органам внутри них, кажется, стало веселее, они словно новенькие.
– Да вы стахановцы! – изумился Александр Григорьевич. – Так, подсчитаем. – И он стал считать банки, каждую касаясь пальцем. Мне не нравилось, что наши чистые банки трогают пальцем.
