В метро я вошёл по пластиковой карточке, на которой фотография девушки, наверно, той, что была в спортивном костюме. Мы едва успели на последнюю электричку. Это Зойка сказала: «Похоже, что электричка последняя». Поднявшись наверх, опять тащились по пустынной Москве. Долго тянулся высокий каменный забор. На проходной нас сразу пропустили. Вход в здание был закрыт. Дверь долго не открывали, наконец она запиликала, и Зойка недовольно дёрнула ручку. Впереди был ещё турникет, с другой стороны которого стоял худой охранник в очках, в охранницкой форме и кепке. Он стоял, заложив руки за спину:
– Куда?
– На работу, – ответила Зойка.
– На какую работу?
– На работу, и всё.
– А этот – кто?
– Он со мной на работу.
– Мыть будете? – спросил охранник.
Зойка ничего не ответила.
– А это что у него за дрын? – он заинтересовался моим диджем. – Покажь.
Я расстегнул чехол. Охранник потрогал дидж рукой, словно не верил, что это он, и даже заглянул внутрь. Потом внимательно посмотрел на меня, на Зойку, будто всё понял, и сказал:
– Проходите.
Мы прошли через поворачивающийся турникет и уже пошли дальше, когда охранник остановил нас:
– А расписываться кто будет?
Зойка вернулась, взяла из его рук толстый журнал и что-то там написала. Мы долго шли по длинному коридору. Освещение было тусклое: редко-редко горели слабые лампочки в плафонах на стенке. Наконец около одной железной двери остановились.
– Я сейчас, постой. – И она побежала, топая по гулкому полу, дальше, вошла в соседнюю дверь. Минуты две её не было. На меня снова напали тоска и одиночество. Обратно Зойка снова бежала. Она бежала, ставя ноги не прямо, а чуть наискосок.
Когда мы вошли, я почувствовал тяжёлый запах подвала. Включился свет. Везде стеллажи, уставленные квадратными прозрачными банками. Когда я пригляделся, я понял, что в банках человеческие законсервированные органы. Я никогда не видел такого, но сразу догадался, потому что заметил несколько маленьких аквариумов с плавающими в них младенцами, прямо с пуповиной.
Я не мог кричать и начал задыхаться. Зойка заметила это и стала бить мне кулаком в грудь:
– Ты чё, дурак?! Дурак?! Это музей патологий человека.
От слова «музей» отлегло. Честно говоря, меня даже пот пробрал. Я сел прямо на ступеньки, спускающиеся в подвал.
– Тебя чего, Пончик не предупредил, чего мы будем делать? – Зойка суетилась около меня.
Я помотал головой.
– Тебе, может, чаю согреть? У меня тут кипятильничек есть.
Я отказался.
– Ну, как хочешь.
Она в самом деле стала кипятить воду в литровой кружке. Вскоре нагревающаяся вода зашумела. Подвал довольно большой, и всё железные стеллажи, стеллажи. В углу две белые эмалированные раковины с отбитой кое-где краской. Краны большие, с вентилями. Запахло свежей заваркой. А так запах подвальный, тягостный. Пахнет каким-то лекарством и пылью. Тусклый свет. Пол выложен мелкой кафельной плиткой. На столе, за которым сидит Зойка, новенький зелёный тазик, который очень не идёт к обстановке.
Зойка сидит и спокойно пьёт чай с печеньем. Я заметил, как под конец она плеснула себе в чашку из плоской маленькой бутылочки.
– Ну, значит, так! – сказала она бодро. – Работа состоит в следующем. Берём старую банку с органом, вскрываем её, орган моем и шлёпаем в тазик. Потом отдраиваем банку и крышку. – Тут она замолчала и показала мне кулак. – Но сначала записываем в тетрадку название, год и номер. Потом ещё бумажку с этими данными кладём под банку. Мы ведь не знаем, что это такое, и можем перепутать, а перепутать нельзя. – Голос её давал эхо. – Банку вымыл, орган – обратно, залил формалином, сверху приклеил крышку на «Момент». Короче, крышки я буду клеить сама, а то ты мне наклеишь. Делаем вот этот стеллаж, я беру вот эту, выбирай.
Зойка надела большие резиновые перчатки, в которых моют полы, и приступила. Я слышал, как зашумел кран, а потом плюхнулся в тазик орган. Шёл вдоль стеллажей и рассматривал: матка, что-то по-латыни, 1936 г.; сердце, 1930 г.; почки; печень. Хозяева их уже давно истлели, а вот что-то осталось. Сердце. Банки все мутные, с чуть потемневшей жидкостью. На стеллажах густая пыль, какая-то жирная, липкая. Кажется, что это усыпальница, гробница, про которую не знали, а вот теперь нашли археологи – и надо изучать.
– Ты долго там будешь бродить? Работать надо! – Её голос опять поймало глухое эхо.
Я тоже надел перчатки и взял первую попавшуюся банку. Она вовсе не была закрыта, крышка лежала рядом. Из банки неприятно шибало в нос.
Записывая данные, я спросил:
– А это вредно?
Раскрасневшаяся от работы, Зойка поправила рукой чёлку:
– Не вреднее, чем жить! – и засмеялась.
В тазике лежали теперь два сердца. Это очень романтично, хотя у Зойки, может быть, было и не сердце. Шум воды, скрип губок по стеклу как-то успокаивает. Я на пилораме часто работал в ночные смены и знал, что несколько раз за смену надо себя перебороть и не заснуть. В подвале было душно, и я вспотел, а может, это от горячей воды. Органы на ощупь все плотные, крепкие, словно резиновые.
Часа через два мы вымыли по три банки.
