Хоронили Анжелику Валерьевну через три дня. Народу собралось много: всем она чем-то помогла, что-то сделала для них. Приехали и две её дочери. Они обе рано вышли замуж за военных: сначала одна, а потом вторая – и уехали далеко отсюда. Как сказал один человек из толпы: они ей не мешали, и она им не мешала. Анжелику понесли в церковь отпевать. Оказалось, что её крестильное имя Татьяна. Священник, который совершал службу, тоже знал её, он даже прослезился немного. Я как-то не умею постоять за себя: меня постепенно оттесняли, оттесняли из центра собравшихся, и наконец я оказался совсем с краю. Когда прощался с покойной, я поцеловал её в лоб и упал перед гробом на колени, может быть для того, чтобы выделить себя среди всех этих людей. Плакать я не мог и не хотел, но встать сам был не в состоянии. Это было сильное потрясение. Когда меня подняли, я заметил удивлённое лицо Анны Андреевны. В платочке она выглядела нелепо. Двое мужчин несли меня, а ноги мои волочились по земле. Я чувствовал себя Германном, который пришёл к старухе. Только я был другой Германн, не проигравший. Старуха открыла мне три карты, но играть я не стал.
Теперь подолгу смотрю на её фотографию и вспоминаю, как она сказала:
– Антон Павлович, Антон Павлович.
Знаю, что это не так, не так. Но не могу сдержаться и вслед за ней повторяю:
– Антон Павлович. Антон Павлович.
Иногда я даже так представляюсь где-нибудь в парке. Наедине же, когда дома, сам себе говорю: «Эх, Антон Павлович, стареем мы с тобой!» – и от этого немного легче.
Уважаемая редакция любимого моего журнала «Стойло Пегаса», опубликуйте хотя бы одну из моих работ, я отправляю их вам прикрепленными файлами. Пожалуйста, не откажите в моей просьбе.
К сожалению, файлы с работами, о которых идёт речь, видимо, не прикрепились. На наши просьбы выслать рассказы заново Павел Антонович ни разу не ответил. Розыски через знакомых тоже не дали результата. У нас даже закралась мысль, что такого человека вовсе не существует. Между тем, не дождавшись произведений автора, мы решили опубликовать это письмо, надеясь, что многим будет интересно прочитать его в эти тёплые летние дни. Как вы заметили, уважаемые читатели, назвали мы его Павел Антонович, а опубликовали под псевдонимом А. Павлов. Мало того, после публикации мы разошлём это произведение на адреса всех районных газет в надежде, что оно обретёт своего автора.
На окраине Москвы строился деревянный храм. Бригада рабочих жила в двух небольших вагончиках, а в третьем располагалась кухня. Из техники остались только колёсный трактор да кран. Мусора на территории стройки, обнесённой забором, почти не было – по вечерам приезжала машина и забирала всё лишнее. Сам храм уже готов. Из толстого северного дерева, с крышей, покрытой дранкой, с тремя главками, выложенными осиновым лемехом, с резным крыльцом. Стоит среди многоэтажек крепышом-красавцем, как какое-то чудо, мираж. Теперь идёт внутренняя отделка и благоустройство территории. Два раза уже приходила на стройку демонстрация. С плакатами. Кричала, что попа надо повесить за ноги. Поэтому поверх забора натянута колючая проволока, по ночам часто проезжает мимо патруль, а в избушке под полатями спрятано незаконное ружьё.
Сегодня краном переставляли на другое место вагончики и никто не работал. Цепляли, помогали, кричали, смотрели. Когда подняли столовую, оказалось, что под ней крысиное гнездо. Первым его заметил Володька, парень лет семнадцати, но его уже берут на серьёзные работы. Он с четырнадцати лет на колымах, так и не окончил девятый класс.
– Я вас уверяю, что крысы, – сделал Володька удивлённое лицо. – Я в детстве поймал один раз крысёнка, думал, что это мыша, а он как схватит меня.
– Эти небось не схватят, – сказал Спокуха. Полный, в засаленной на животе куртке, с каким-то словно закопчённым лицом. В оранжевой каске. Он жевал семечки прямо с кожурой и считал, что так полезнее. – Голые ещё, но тоже живность.
Все подошли посмотреть. И только крановщик потихоньку поворачивал на стреле последний вагончик. Со стороны казалось, что он хочет засунуть его на балкон одного из жилых домов.
Крысята, совсем маленькие, розовые, лежали в небольшом гнезде возле кирпича и не походили на крысят.
– Вот, есть, – сказал Спокуха уважительно. – А то говорят, в Москве живность не водится. Излучение.
– То другое дело, – ответил высокий худой Нильсон. Всегда казалось, что он не знает, куда девать свои длинные, будто на шарнирах, руки. – Это мерзость одна, а не живность.
