Неожиданно пес поднял голову и посмотрел на меня желто-медовыми глазами, обведёнными тёмным контуром, совсем таким, как рисовала себе моя мама. Я присела на корточки, глядя на это чудо, мне уже не противен был запах, и, вдруг, замирая, я ощутила, как тёплый и нежный язык лизнул мою коленку. Я, никогда не смела мечтать ни о чем подобном, у нас еще никогда не было настоящей живой собаки. С этой минуты мне стало ясно, что жизнь моя станет невероятно счастливой и совсем другой.
В ближайшие дни папа с нянь-Марусей пса отмыли, папа сам его вытирал, и расчесывал. Кормили собаку, понемногу, сделали ему подстилку, на нее пошло старое одеяло, выводили гулять на берег Канавы, знакомя его с новым окружением. Имя пса было Гарс, он был чистокровен и принадлежал к очень ценной охотничьей породе. Папа сказал, что порода эта называется английский сеттер-лаверак, и выведена она была в дворцовых псарнях Англии много веков назад специально для охоты на пернатую дичь.
По какой-то причине в сибирском городе Иркутске, где тогда работал папа, Гарс остался без хозяина, и все сложилось так, что папа просто не мог его не взять, а взяв, не привезти его в самое надежное место на земле – в бабушкин астраханский дом. Как ему удалось такое предприятие, представить себе трудно, добираться до нас им пришлось «на перекладных» долго и трудно, и оба они и отец, и пёс прибыли под астраханский кров на пределе сил.
Отмытого и расчесанного Гарса нельзя было узнать, его шерсть оказалась длинной, струящейся и блестящей, ее основной цвет был совсем светлым, как сливочное масло, и словно посыпанным крупой серо-коричневых неярких пятен.
Пёс с первого дня выделил меня из всех обитателей дома, видимо человеческий детёныш вызывал у него больше доверия, чем взрослые особи, особенно те чужие и враждебные, оказавшиеся рядом после того, как не стало его прежнего хозяина.
В доме он всегда находил место возле меня и мотался за мной повсюду, куда заносили меня мои игры. Правда, мои дворовые друзья относились к собаке осторожно, и как-то временно отошли в сторону. Теперь нас всегда было трое: нянь-Маруся, Гарс и я. Моя няня полюбила Гарса со всей нежностью своей души, такой же широкой, как и вмещающее ее тело, и приняла на себя все заботы о нем.
– А где Гарс жил раньше, до того, как приехал к нам? – однажды спросила я папу.
– Это собака моего друга, жившего в Иркутске, – ответил он рассеянно, его взгляд говорил о том, что мысли его заняты не нашим разговором, а чем-то совсем другим. Я давно привыкла к этой папиной особенности и, совсем не обижаясь, продолжала настойчиво спрашивать:
– А почему Гарс приехал с тобой? Твой друг его подарил тебе?
– Нет, детка, его хозяин уехал, и Гарс остался один, – папа взглянул внимательнее, наконец, восприняв меня как собеседника.
– А когда вернется твой друг, он заберет у нас Гарса? – всё не унималась я. Теперь мне невозможно было представить нашу жизнь без него. Папа встал с кресла, и прошел к окну.
– Он не вернется. -
–глядя в щели ставен и немного помолчав, сказал папа, и я почему-то не ощутила радости. Хоть и получила уверенность в том, что Гарс теперь наш «насовсем».
Через несколько дней папе нужно было уезжать, и в этот раз очень надолго, его торопили телеграммы, приходящие из Москвы. В доме царил обычный в случае отъезда тарарам, хотя собирать, по сути дела, было почти нечего. Система сборов и переездов давно была привычной частью нашей жизни.
Папа, не доверяя этот процесс никому, сам чистил, доводя до блеска свою любимую, неподвластную времени, английскую армейскую кожанку. Сколько я себя помню, эта «вечная» кожанка всегда была предметом папиных забот, с ней он почти никогда не расставался. Резкий запах состава, которым обновлялась кожанка, смешивался с неизменным запахом воблы. Этот обязательный астраханский гостинец был тоже, как всегда приторочен к папиным багажам.
К зиме Гарс похорошел еще больше, он привык ко всем, пропала его настороженность, он оказался очень ласковым, но при этом, довольно избирательно, далеко не ко всем. В своём отношении с окружающими он проявлял редкое достоинство. Он отворачивался и старался не замечать кошек, которые заметно присмирели с его появлением, и старался уйти в дальний угол, когда на террасу вваливалась играть стайка дворовых ребят.
Куда бы я ни пошла в доме, я всегда слышала за спиной цоканье когтей по крашеному полу и очень скоро я привыкла к этому и стала придумывать разные озорные штучки, вроде заплетания косичек из шерсти на хвосте и подобных глупостей, за которые мне попадало от няни. Гарс безропотно и, как мне казалось, с удовольствием сносил все эти вольности, разлегшись на полу и подставляя лохматый живот.
Зима в тот год выдалась совсем не астраханская, а скорее московская – шли снега, долго держалась ровная морозная погода, реки стали, и снег не таял, а лежал ровным покровом.
Мы теперь ходили гулять дольше и дальше, чем обычно. Мы выходили на прочный лёд на Кутуме, или на Стрелке и с нами всегда был засидевшийся дома Гарс.
