<…> Эти страдания – открылось ему с апокалиптической убедительностью – не были просто бессмысленными: они были повсеместными и бессрочными. Неотвратимо и ужасно было то, что <…> он когда-то умрет. Он умрет, но никогда не исчезнет его страх, его тошнотворное отвращение к жизни, никогда не прекратятся муки раскаяния и ненависть к себе <…>. Темный комочек плоти, называемый «я», способен страдать постоянно – и, несмотря на смерть, вечно. <…> И эту боль нельзя передать – одиночество полное. Осознание существования есть осознание одиночества (
Очередной раз, как и при чтении двух трактатов Хаксли, возникает вопрос: не задумывался ли писатель о том, чем подобный опыт может обернуться для человека со слабой или нарушенной психикой? Впрочем, рассказы о пережитых кошмарах, как уже говорилось, нисколько не повлияли на решимость профессиональных психиатров продолжать опыты с мескалином и ЛСД при лечении психических расстройств. Прекраснодушие и наивная вера в успех «смелых первопроходцев» ЛСД-терапии, уговаривающих несчастных страдальцев «не падать духом» и помнить, что «Бог есть Любовь», плохо согласуется с заповедью Гиппократа «не навреди». Думается, что побудительной причиной продолжавшихся экспериментов с ЛСД было, скорее всего, не сострадание, а экспериментаторская мания, одержимость, любопытство, удовлетворяемое любой ценой. Впрочем, как это обычно бывает, истинные мотивы могли и не осознаваться.
В «Острове», как уже было отмечено в Главе II, Хаксли неприязненно относившийся к бихевиоризму, тем не менее, обратился к достижениям необихевиоризма, в частности, Б. Ф. Скиннера. По всей видимости, писатель все же нашел здравое зерно в стремлении бихевиористов научно изменить личность. Б. Ф. Скиннер, чья концепция