Путеводитель по «Дивному новому миру» и вокруг полностью

В сентябре 1960 г. писатель едет в Дартмутский колледж на съезд «Важнейшие вопросы сознания в современной медицине» (Convocation on the Great Issues of Conscience in Modern Medicine) (Letters, 893, 895). По существу, это была первая в истории конференция, посвященная биоэтике. Вероятно, Хаксли осознавал важность происходящего в этом ученом собрании, тем не менее, писатель был разочарован тем обстоятельством, что практически все до единого доклады были посвящены вопросам медицинской этики, вызванным стремительным развитием генетики, и сопутствующим евгеническим спорам. Хаксли ожидал, что на съезде речь пойдет не только о проблемах физического здоровья, продления жизни и тому подобном, но и о здоровье психическом, а главное – о «промывании мозгов», т. е. о нарушении медицинской этики не только психиатрами, но и всеми, кто вовлечен в процесс регуляции поведения. Но, к сожалению, эта тема так и осталась за пределами дискуссии.

В июне 1960 г. писатель отправляется в Текате (Мексика) на симпозиум, посвященный скрытым возможностям человека (Tecate Symposium on Human Potentialities) (Letters, 892). Его доклад посвящен необходимости отстраниться (хотя бы на время) от практически неразрешимой проблемы организации отношений личности с государством и обратиться вместо этого, быть может, к не менее трудной, но все же, как ему казалось, в принципе разрешимой проблеме личностного роста.

Вышеперечисленные научные и просветительские проекты, активным участником которых был Олдос Хаксли, а также его неизменная увлеченность вопросами естественных наук не позволяет предположить, что писатель когда-либо пренебрежительного относился к науке и прогрессу, что якобы прочитывается в «Дивном новом мире», а также в последующих его романах. Хаксли обвиняет отнюдь не науку, не знание, а добровольное или инспирированное невежество масс, а также злонамеренность власти.

Указывая на необходимость «научного просвещения» писателей, он, вместе с тем, неизменно подчеркивал ограниченность научного знания как такового, что нисколько не усмирило собственную страсть писателя к науке, однако задало ей неожиданное направление. Пусть не в поэзии, как об этом мечтал сам О. Хаксли, а в прозе, но наука обрела в его произведениях тот драматизм и ту особенную интригу, которых ему так сильно недоставало в литературе предшественников и современников.

Хаксли полагал, что наука оказывает все более существенное влияние на дух, сознание и абсолютно все стороны жизни человека и планеты. Следовательно, писатель просто-напросто не может ее игнорировать. Разумеется, это спорная точка зрения. В современной литературе найдется немало литераторов, словно не замечающих того, в каком именно времени они живут. Но у Хаксли не было ни малейшего сомнения в значительности того места, которое должна занимать наука в современной культуре.

Знаменитый философ и политолог Исайя Берлин, неоднократно встречавшийся с Олдосом Хаксли, пишет в своих воспоминаниях: «Наверно, после Спинозы никто с такой страстью, последовательностью и полнотой не верил в тот принцип, что освобождает лишь знание <…>»[135]. Хаксли действительно не мыслил цивилизацию без развития науки, он не был сторонником опрощения, но вместе с тем ясно видел, какую угрозу представляет для мира слияние бюрократии с технократией. В письме к Бертрану Расселу, он задает риторический вопрос: «Не утратит ли она [наука] в результате «человечность»? (Letters, 391).

Отношение писателя к бихевиоризму требует отдельного комментария.

Ирония Хаксли, направленная на бихевиоризм и павловскую рефлексологию, совершенно очевидна в Главе 2 «Дивного нового мира», действие которой происходит в Младопитомнике, в залах неопавловского формирования рефлексов. Действительно, резкое неприятие писателем русского физиолога И. П. Павлова, которого он тогда считал придворным большевистским ученым и едва ли не врагом рода человеческого, на долгие годы предопределило критическую специфику некоторых текстов Хаксли. Много лет спустя он слегка скорректировал свою оценку: