Путеводная звезда полностью

Просыпаясь, кошка всякий раз наново переживала тот миг, когда над городом вспенился облачный гриб. Когда одну за другой она потеряла свои жизни и сама потерялась среди огня и пепла.

А когда она вновь нашлась, сложилась из кусочков, сшитых болью по-живому… То увидела, что привычные вещи исчезли. И Большие, без которых кошачий мир был невозможен, как сливки без цветастого блюдца, исчезли тоже.

Осталось серое, пышущее жаром, ничто.

Умей кошка рассуждать, она поняла бы, что Больших ждать не стоит. Ведь костры, в которые стаскивали мертвецов, полыхали день и ночь.

Но кошка верила, что ее Большие живы и здоровы. Они не могли погибнуть или стать дровами. Ни добрая Большая, всегда держащая наготове лакомства. Ни грубоватый Большой, на шерстяной груди которого так сладко дремалось. И конечно, ни их детеныш, называвший ее бойцовой тигрой…

Должно быть, ее Большие потерялись. Немудрено ― в пепле кончика хвоста не видно! Но они найдутся. Обязательно! Потому даже хорошо, что перебитая спина не дает кошке уйти с крыльца. Большим не придется долго искать свою Тигру…

Вот только запах жареного мяса доводил до исступления. И кошка орала от невозможности утолить голод.

На этот раз выбираться из сна было еще мучительней. Привычную боль освежили новые раны. А на месте левого глаза пульсировала дыра.

Кошка вспомнила, что во сне дралась с крысом. Победила, как всегда. Она не могла потерять глаз! Не могла, ведь… ведь сны никогда не забирают. Они всегда дают ― силы, радость, надежду…

Но если мир изменился, разве сны будут прежними?

Сны снами, но что-то произошло на тлеющем крыльце, которое стало последним приютом. Что?..

Терзавший много дней голод притупился, но не ушел. Обоняние запредельно обострилось, и на миг кошка забыла даже о боли.

Продолжением сна рядом маячило блюдце. Не какое-то там, а ее собственное! Словно, бредя едой, кошка вымечтала его… или выменяла на глаз. Такие себе новые правила: крыс ей ― осколок прошлого, а она ему ― кусочек себя.

Но в блюдце не было ни мяса в желе, ни сухариков.

И уж тем более, свежих сливок.

Блюдце лежало разбитое.

…Голод свернулся внутри Тигры пружинкой, ожидая случая распрямиться и пронзить навылет.

Но даже во сне было понятно, что блюдце ― обман. И сливки ― обман подлейший.

Пусть раньше блюдце еле вмещало лакомства, оно разбито с того вечера, когда его уронил детеныш Больших. Крысоид выудил осколки из-под золы и бросил перед Тигрой ― наслаждайся, пушистик! Днем они мохнатились пеплом, а ночью дробили городское зарево. Наверное, их можно было собрать. Но Большие, которые сделали бы это играючи, не спешили возвращаться.

Все так.

Только во сне блюдце плевало на эти доводы. Оно было целым. Оно поворачивалось то одним, то другим боком ― вот, мол, сколько во мне вкусноты!

И Тигра не выдержала. Беззвучно мяукнув, она не пошла ― поплыла! ― к сливочному соблазну. Бороздить пепел оказалось приятно. Как иначе? Изломанное тело налилось силой, обожженные подушечки лап не болели.

Но сколько бы Тигра ни проплыла, казалось, она барахтается на месте. Блюдце не сдвинулось и на волосок. По-прежнему маячило впереди, целое и недосягаемое.

Как и в прошлый раз, Крысоид возник неожиданно. Соткался из мрака. Ощерился из черного провала, которым стал мир за крыльцом.

Морда твари была все так же безобразна. Только глаз ― на минуточку, кошачий! ― полыхал золотом.

«Я слово держу, пушистик! Обещал блюдце ― отдал. А какое оно, уговора не было! Но, знаешь… Давай махнемся? Ты мне хвост ― а я тебе целое блюдце, а?»