— Слушай, — говорит, — чем, — говорит, — ты недоволен? Вот запатентуют, — говорит, — твой способ за рубежом. Лицензию купят. Для страны какая выгода! Для института. Новое первоклассное оборудование купим. Вместо стареньких весов АВТ-2 закажем современные автоматические весы. Таких дел наделаем! Стране — прибыль, институту — польза, тебе — реноме.
Я молчу.
— Ты сам все правильно понял, — продолжает Саня напористо. — Понял и поступил как следовало. Профессор Липышев во всем разобрался. И Экспертный совет тоже. И Комитет. И остальные.
Я молчу, потому что мне нельзя говорить.
Молчу, а про себя думаю: не мистификация ли это? Не сам ли я заварил всю эту кашу? Не на пустом ли месте? В конце концов, разве не сами мы все наши дела инициируем, организуем, налаживаем? А потом, когда дело обрастает людьми, материалами, письмами, копиями, подписями, не мы ли смотрим на него как на чужое? Когда, отделившись от нас и став нас сильнее, разукрашенное входящими и исходящими номерами, оно начинает командовать нами, подчинять нас себе, мы стонем под его гнетом, жалуемся, ищем и находим виновных. Хотя
ОРГАНИЗОВАЛИ ВСЕ ЭТО МЫ САМИ.
Высказывание о том, что ад — это другие, кажется мне сомнительным.
Не знаю, как бы пережил я те дни, сомнения, колебания, терзания, если бы не расходящиеся кривые, полученные на весах АВТ-2, и не многочисленные последующие эксперименты — объективные доказательства моей правоты. И хотя организация в наше время приобретает все большее значение, доказательства вроде тех, которые я имел, организовать было бы невозможно. Ни организовать, ни реорганизовать. Хотя некоторым кажется, что организация всесильна, что с помощью организации можно сделать все. Что при желании можно организовать Землю, небо, ромашковый луг. С помощью устроительства, попустительства, поручительства. С помощью искусства «ля».
— Старик, — доверительно спрашивают порой такие искушенные искусители, — как тебе удалось организовать?
Будто и в самом деле можно организовать открытие.
Нет и еще раз нет. Можно только попытаться сохранить способность удивляться, недоумевать, выспрашивать про ромбики и гробики, задавать наивные вопросы, полагаться на непосредственное впечатление, не погрязнуть в условном, искусственном. Не отрываться от живого. От природы.
ОТ КОРНЕЙ.
Все это ох как легко, хорошо, удобно, полезно и современно: и искусственный язык, и схематизм, и примитивизм — до тех пор, разумеется, хорошо, пока находится на живом дереве, питается живыми соками. Но беда в том, что создаваемые нами легкие материи имеют способность отделяться, отъединяться, отчуждаться от дерева, на котором выросли. И как шарик, наполненный легким газом, их влечет черт знает куда: к потолку, к небу, к линиям высокого напряжения.
Известно, чем кончается подобная самостоятельность. Ветка высыхает, и первый сильный ветер обламывает ее. Ветер или человек. Всегда найдется, кому ее обломать.
Вскоре после моего возвращения из командировки Татьяна Александровна разрешила мне говорить. Но прежде с помощью какого-то дьявольского инструмента с загнутым концом она впрыснула мне в глотку изрядное количество отвратительного снадобья. Приходил я к ней через день, на язык марлю накладывал и что есть силы держал его в высунутом состоянии. Потому что языку моему никак нельзя было доверять. Я держал непослушный язык, а Татьяна Александровна взбалтывала белую кашицу в пузырьке, втягивала в шприц и просила:
— Скажите: «а-а-а».
Я говорил: «а-а-а», и она, сосредоточенно наморщив лоб, впрыскивала мне в горло солоновато-приторную дрянь. Когда, задохнувшись, я начинал кашлять, она говорила:
— Хорошо.
Хотя чего уж там могло быть хорошего?
Стали приходить первые письма из патентных ведомств, от экспертов и патентных поверенных. Тексты, отпечатанные типографским способом, напоминали почтовые карточки, в которых выражалось соболезнование по поводу смерти матери, отца (ненужное зачеркнуть) или содержались поздравления по случаю рождения дочери, сына (нужное подчеркнуть).
Вежливые французы присылали свои послания на прекрасной бумаге: «Месье, мы рады…» — и т. п. Американцы вовсе не обращались, будто речь шла о вызове на дуэль. От итальянцев было получено письмо на очень плохой зеленой бумаге (четвертая или пятая копия на пишущей машинке) с концовкой, звучащей как серенада: «Con perfetta osservanza. Уфиццо Котлетти. Инженер М. Спецци».
Из японского письма, пришедшего вместе с текстом описания, ясное дело, понять ничего было нельзя. Единственными ориентирами служили цифры и формулы. Живой текст перевоплотился в совершеннейшую абстракцию. Точнее, более или менее понятная специалисту абстракция трансформировалась в непостижимую реальность. В том, что все эти крохотные домики из тончайшей соломки, из паутинки, проволочные головоломки, бирюльки, волосяные силки для птиц, сороконожки, каракатицы, инфузории, — что все это твой текст, ты сам, — во всем этом было что-то мистическое.
«Уважаемые господа» — начинали и «С совершенным почтением» — заканчивали свои послания корректные англичане. Пунктуальные немцы…
НУ, И ТАК ДАЛЕЕ.
