Впрочем, союз этот был недолгим, и к своему победному финишу Мортон пришел один (правда, не совсем один, так как по пути использовал открытия Чарлза Джексона, с которым впоследствии не захотел делиться славой).
Мортон был энергичный и деловой человек, он оставил позади и Джексона, и Уэлса, слабость которых состояла в том, что они спешили поделиться своими открытиями, чтобы избавить человечество от страданий. Мортон не спешил избавить человечество от страданий, он держал свое открытие в тайне, выжидая, пока человечество как следует раскошелится.
Неудачник Хорас Уэлс покончил жизнь самоубийством. Удачливый Вильям Мортон умер нищим на улицах Нью-Йорка. Время стирает грань между удачей и неудачей, и впоследствии трудно определить, кому больше повезло. В Бостоне, штат Массачусетс, и в Хартфорде, штат Коннектикут, стоят памятники, которым никогда не встретиться друг с другом: памятник счастливцу Мортону и памятник несчастливцу Уэлсу… Воздвигнут памятник и Чарлзу Джексону, окончившему жизнь в психиатрической больнице…
В Карельской республиканской больнице лечат зубы под наркозом. За один наркоз — четыре часа — излечивают тридцать зубов. Больные, приезжающие за тысячи километров, говорят, что им дешевле уплатить за проезд, чем на месте вылечить зубы. Могли ли предполагать Мортон и Уэлс, что их изобретение приведет к осуществлению вековечной мечты дантистов? И думал ли Вильям Мортон, что 16 октября, день его удачного наркоза, будут ежегодно отмечать карельские анестезиологи?
Перевозчик Харон любил свою работу, но его огорчало то, что пассажиры у него были всегда в одну сторону и обратно приходилось возвращаться порожняком. Кто из перевозчиков любит возвращаться порожняком? Некоторые вообще скорее откажутся везти, чем согласятся делать обратную ходку без пассажира.
Но Харон был добросовестным перевозчиком, и за всю свою многовековую практику он ни разу не отказался перевезти пассажира с одного берега Стикса на другой. Хотя всякий раз ворчал, что неплохо бы брать плату в оба конца, потому что обратный путь ему никто не оплатит. Путь туда в Древней Греции, как известно, оплачивали: когда человек умирал, ему клали в рот монету, чтобы он уплатил Харону за перевоз.
Стикс, в общем, река как река, за исключением того, что это река смерти. И если по одну сторону Стикса живут люди пока еще живые, то по другую сторону живут люди уже мертвые. Впрочем, как живут? Как обычно живут мертвые — то есть совсем не живут. И вот для того чтобы человек, живущий на этой стороне, мог не жить на той стороне, его нужно перевезти через реку Стикс. Этого требует древнегреческий миф, и старый Харон должен выполнять это требование, потому что он сам из этого мифа. Он живет в этом мифе; впрочем, как живет? Так, как живут те, кто давным-давно умер, а то и вовсе не жил: исключительно в памяти потомства.
И все же старый Харон любит свой миф и свою реку Стикс, а также свою профессию перевозчика, несмотря на то что у него никогда не бывает обратных пассажиров и всякий раз приходится возвращаться порожняком. Утешает, однако, то, что по крайней мере туда он не переправляется порожняком: на этой стороне, где живут, пассажиров всегда хватает, не то что на той, где вообще никто не живет.
Однажды, взяв пассажира на этой стороне, а именно в Карельской республиканской больнице, перевозчик Харон, поворчав для порядка, что назад придется возвращаться порожняком, потихоньку отчалил от берега и доплыл уже до середины реки, когда вдруг увидел еще одну лодку. В лодке был только один человек, и Харон, естественно, посчитал его перевозчиком и возблагодарил Гермеса, покровителя перевозчиков, что он прислал ему помощника в этом нелегком деле. Вдвоем работа пойдет веселей, насколько может быть веселей, когда возишь людей от жизни к смерти.
— Ты кого отвозил? — спросил Харон, заводя разговор, который любят заводить между собой перевозчики, даже если они видят друг друга впервые. Профессия нас объединяет, а если нас что-то объединяет, то почему бы не завести разговор?
Человек в другой лодке улыбнулся, отчего по Стиксу пошли круги: на этой реке еще никто никогда не улыбался.
— Я никого не отвозил, — сказал Анатолий Петрович Зильбер.
Представьте себе, это был он: профессор, уважаемый человек, сидел себе в лодочке, вместо того чтоб заниматься наукой.
— То есть как — не отвозил? — удивился Харон. — А зачем же ты тогда здесь?
— Я хочу взять вашего пассажира, Харон Эребович. — Как истинный интеллигент, профессор Зильбер, во-первых, обратился к собеседнику на «вы», а во-вторых, назвал его по имени-отчеству (как истинный эрудит, он знал отчества не только своих коллег и друзей, но даже совершенно посторонних мифологических персонажей).
Услышав свое отчество, которого он прежде никогда не слыхал, Харон растрогался. Он вспомнил об отце своем Эребе, и о матери своей Никте, и о дедушке Хаосе, и о дяде Тартаре, и о тете Гее, а также о братьях Гипносе, Эфире и Танатосе и о сестрицах Гемере и Мегере…
