С первых же дней в Отделе я понял — моя «Утопия» существует! Все нравилось мне тут — и слава института, подтвержденная не только союзным, но мировым признанием, и сам Отдел, уже известный в свое время практическими разработками, связанными с физиологией человека, и новая задача, которую этот коллектив поставил перед собою, — грандиозная, гигантская, великая задача постижения человеческих эмоций с помощью электронных машин, попытка поверить гармонию человека алгеброй чисел в программах ЭВМ.
Даже непонятный поначалу язык семинаров (типа «у экстравертных индивидуумов тормозные процессы развиваются более быстро и рассеиваются более медленно, чем у интравертных», «при воздействии различных стрессоров изменяются многие нейрофизиологические и эндокринные функции») не пугал, а вызывал священный трепет своей таинственностью, а уж осциллографы, энцефалографы, экранированные кабины, датчики, наклеиваемые на кожу тех, кто становился испытуемым, кошки и кролики, которых то трясли электрошоком, то погружали в сон по нажиму кнопки, и какие-то совсем простейшие организмы, разрезаемые до мельчайших нервных волокон, — все это только подтверждало значимость дела, которым тут занимались.
Кого только не было в штатном расписании Отдела: физиологи и математики, психологи и инженеры-электронщики, биологи и программисты, врачи и даже один философ!
Все нравилось мне тут — и эксперименты в строгом молчании, с зажженной над лабораторией надписью «Идет эксперимент», с коротким чертыханием, когда в самую важную минуту подводил прибор, и забавы со знаменитым когда-то «детектором лжи» (оказавшимся обыкновенным энцефалографом), на котором в свободное время выясняли симпатии и антипатии. Не избежал этого испытания и я — сначала меня проверили по обычному угадыванию задуманной цифры, а потом — это было на седьмой день моего пребывания в Отделе — называли поочередно имена сотрудниц отдела, а безжалостные и объективные самописцы по физиологическим показаниям сопротивления кожи, частоте пульса и другим показателям регистрировали мою реакцию; и семинары, где любой, даже самый невежественный из аспирантов мог высказать идею, не опасаясь критики, где шеф никогда и никого не обрывал, где властвовал дух свободной дискуссии и равенства в споре, где можно было лишь слегка поиронизировать над противником, но ни в коем случае не оскорблять его или ставить под сомнение полезность высказанной им мысли.
Тут были свои прочные традиции, которые не разрешалось нарушать никому, даже руководителю Отдела, «шефу» (с ним познакомимся ниже), — к примеру, если «Генеральный совет», который избирался перед каждым праздником, назначал кого-либо сочинить частушки или придумать эпиграммы в стенную шутливую газету, никто не имел права отказаться. Веселые вечера — «паноптикумы» — готовились заранее, как и фирменный «морс» с изрядной долей спирта, и не было случая, чтобы какой-либо праздник прошел скучно или тривиально, чтобы когда-либо кем-либо подчеркивалось деление на должности и степени, чтобы кто-либо, грубо говоря, перепил или разгулялся.
Невидимая, но ощутимая атмосфера терпимости сразу сгущалась, стоило человеку подойти к грани тех неписаных норм, которые поддерживали в чистоте и здравии жизнь этого коллектива.
Все нравилось мне тут; даже когда я освоился немного в Отделе и увидел под официальной сеткой должностей (руководитель Отдела, его заместитель, руководители групп, старшие и младшие научные сотрудники, инженеры, аспиранты) некую «структуру влияния» — «ядро», «ближайшее окружение», «одиночки», «периферия», — это не удивило меня.
Такая неофициальная структура естественна для любого объединения людей, имеющих общую цель, общую форму деятельности. В сравнении с официальной иерархией должностей тут были свои парадоксы: например, человек без степени мог принадлежать к «ядру», а кандидат наук оказаться на самой «периферии» или в «одиночках»; сотрудник со стажем в десяток лет не менял своего положения годами, в то время как какой-то аспирант, без году неделя появившийся в Отделе, вдруг пробивался к самому «ближайшему окружению». Это происходило без приказов и решений, как-то само собой, незаметно и постепенно; были тут неожиданные взлеты и горькие падения, откатывание на прежние позиции; были тут и прочные, устойчивые, не меняющиеся годами авторитеты. Трудно проследить все причины, которые приводили к изменению «места под солнцем», — аргументированное выступление (и не одно) на семинарах, умение отстоять свою точку зрения, способность разработать и корректно провести эксперимент, интересная публикация, но отнюдь не лесть в адрес «шефа», не спекулятивная разработка «сиюминутной» тематики, не громкая демагогическая фраза на собрании.
Эти «места» в «структуре влияния» не приносили ощутимых материальных благ, как степени или должности, но ценились намного дороже, так как давали чувство подлинного признания среди своих, ощущение правильности избранного пути и, что скрывать, тешили самолюбие, что весьма немаловажно в любой творческой деятельности.
