Древняя фирма Гипнос и Брат занималась только усыплением. Функции современной анестезиологии значительно шире. Еще сравнительно недавно считалось, что анестезиология — это обезболивание; сегодня задачи анестезиологии формулируются иначе. Это, во-первых, обеспечение безопасности больного на фоне обезболивания; во-вторых, наблюдение за функциями работы сердца, почек, дыхания и других органов; в-третьих, интенсивная терапия.
Ни одна серьезная операция немыслима без анестезиолога: он управляет всеми жизненно важными функциями организма. Без него больной — неуправляемый корабль, который в любую минуту может сесть на мель, пойти ко дну, потерпеть самую серьезную аварию. Поэтому современная анестезиология — это не только специалист-анестезиолог и наркозная маска, — это сложнейшая аппаратура, которой тоже нужно уметь управлять. Главное преимущество карельских анестезиологов не в том, что у них много аппаратуры, а в том, что она работает (такое далеко не всегда бывает). За этим следит врач, являющийся одновременно главным электронщиком отделения, Борис Емельянович Шунько.
Много ли нужно человеку? Совсем немного, если все его органы в порядке. А если они не справляются или вовсе бездействуют? Если сердце отказывается работать? Сколько нужно громоздкой аппаратуры, чтобы заменить портативные органы человеческие, чтобы простое человеческое дыхание заменить вентиляцией легких…[15]
Мы не дорожим тем, что нам дается даром. А если бы давалось не даром? Если бы надо было дорого уплатить и за естественное дыхание, и за нормальное биение сердца, и за работу почек, печени… Как бы мы тогда ценили эту аппаратуру, подаренную нам природой, аппаратуру, которую никогда не смогут заменить машины, даже самые совершенные…
Объявление из недалекого будущего:
«Граждане! Выпивая очередную бутылку вина, не забывайте откладывать деньги на новую печень!»
Но это тоже не выход из положения. Когда за человека живет машина, это уже не та жизнь.
Вот лежит в отделении больной, за которого живет машина. Он спрятал от жены бутылку водки в туалете, в бачке с водой. Потом, когда именно этой бутылки ему не хватило, он полез за ней, сорвался и проломил себе голову. И вот за него живет машина. Если б она, машина, жила так, как он (то есть вела бы такой же, как он, образ жизни), ее бы давно сдали в металлолом. А возле него хлопочут, ночей не спят. С машины строже спрашивают, хотя какой с нее спрос? Главный спрос должен быть с человека.
Главный спрос с человека — особенно это относится к врачу. Поэтому здесь, в Итарии, уделяется внимание не столько подбору машин, сколько подбору людей.
Четырнадцать врачей. Четырнадцать представителей самой удивительной в мире профессии.
— Для нас самая большая трудность — выключить дыхательный аппарат, — говорит Михаил Георгиевич Фулиди. — Всякий раз возникает вопрос: кто его выключит? Надежды нет никакой, человек мертв, но пока работает аппарат — будет биться сердце и не прервется дыхание… Это иллюзия жизни, остается выключить аппарат… Но кто это сделает?
Все дело в том, что врач — не машина. Если он машина, пусть даже самая совершенная, то он не врач.
Нельзя привыкнуть не чувствовать чужой боли, чужого страдания. Даже если ты навечно прописан рядом со страданиями, если чужие страдания — твоя повседневность, к ним все равно нельзя привыкнуть. Врачу-реаниматологу не легче оттого, что его больные не стонут, не кричат, что они спокойно лежат без сознания. Не такое это легкое зрелище — видеть, как за человека дышит машина. И приходится, все-таки приходится выключать дыхательный аппарат…
Аппараты, машины… Вот современное лицо анестезиологии. Некоторые из этих аппаратов изобретаются и конструируются здесь, буквально у изголовья больного.
Мы спим треть жизни. Вот почему у нас нередко такие беспокойные сны: нам совестно просыпать так много. Но, с другой стороны, не проспать тоже нельзя. И мы ворочаемся по ночам, не зная, как умоститься, чтобы проспать эту треть жизни как можно более достойным образом.
Вот тогда-то мы совершаем великие открытия, сочиняем бессмертные симфонии и поэмы, — словом, делаем то, что в остальные две трети жизни нам сделать не удается. А просыпаясь, мучительно пытаемся вспомнить, что мы там наработали, в своем сне. Пытаемся — и не можем. И мы опять ворочаемся, пытаясь уснуть, чтобы вернуться в свое высокое состояние, но мысли о сне не дают нам уснуть.
Одна лишь анестезиология научилась использовать сон в интересах человека: уснет человек больным, а проснется здоровым. Вот это уже не обидно — по крайней мере, не зря поспал.
Но ведь нельзя треть жизни проспать на операционном столе. А как все-таки быть с третью жизни? Как ее достойно проспать?
