Да, тут было свое неравенство, но неравенство, основанное на ясных критериях способности к творчеству, увлеченности, искренности в отношении к своему делу!
Это была в самом деле искомая мною «Утопия», которую свято берегли те, кто стоял у истоков Отдела, те, кто принадлежал к «ядру» как по должности, так и по подлинному авторитету. Теперь познакомимся с ними поближе, потому что вскоре им предстоит сыграть главные роли в том конфликте, который чуть было не разрушил прекрасную «Утопию».
Первым идет, конечно, «шеф», доктор наук Иван Степанович — интеллигентный, мягкий человек с тихим голосом, добрыми, чуть усталыми глазами, спрятанными за толстыми стеклами очков. Никто не помнит, чтобы «шеф» сказал когда-нибудь громкое слово, приказал, а не попросил, несправедливо обидел или подставил под удар. Его уважало вышестоящее начальство и обожали подчиненные; благодаря его покровительству и подсказке в выборе темы кандидатские защищались успешно. Отдел выполнял планы и отражал нападки недоброжелателей (которые есть у всех), утверждавших, что цель, поставленная Отделом, нереальна, излишне грандиозна и вряд ли выполнима в обозримом будущем. Кстати, о цели. Это была грандиозная идея связи оператора в автоматических системах и ЭВМ, которая могла бы всякий раз улавливать, расшифровывать и предупреждать состояние стресса, напряжения у человека в аварийных ситуациях.
«Шеф» со свойственной ему ироничностью язвительно высмеивал на научных советах института отсталые взгляды оппонентов и потихоньку выбивал новые ставки, чтобы у его подчиненных была возможность и материального роста.
Следом за «шефом», без всякого сомнения, следует назвать любимца Отдела Михаила Михайловича, а попросту — Михмиха, человека ясного разума, редкой одухотворенности и, что главное, тончайшей совестливости. Он так остро переживал малейшие отступления от нравственных норм, так искренне страдал, когда сталкивался с несправедливостью или бесконечностью, что сама мысль о подобном поступке в Отделе при нем казалась кощунственной. Степени и должности его не интересовали.
Теперь пришла очередь Клавдии Львовны — крупной миловидной женщины, заводилы всех розыгрышей и праздников, которая совершенно преображалась на семинарах, превращаясь в строгого, порой даже излишне жесткого оппонента тех, кто хотел бы скользнуть по поверхности явления, не углубляясь в тему. Она уже давно защитила кандидатскую и сейчас подходила к завершению докторской диссертации.
Четвертым в этом «ядре» был Яша, медвежеватый, большеголовый математик, то медлительный и спокойный, то неожиданно взрывающийся яростью, остроумием, даже грубостью. В глубине его глаз, смотревших исподлобья, таилось что-то непонятное: то ли насмешка, то ли равнодушие ко всему, что не касается математики.
И пятый — самый молодой, самый подающий надежды — Железнов. Я не называю его по имени, потому что все обращались к нему по фамилии: Железнов — и все. В самом деле, и облик его, и характер как-то очень подходили к этой фамилии — рациональный, точный, холодный ум, обтянутая одноцветным свитером крепкая спортивная фигура. Весь он как стрела, выпущенная из лука уверенной рукой, — не свернет, не отклонится, попадет точно в цель.
Таковы были пятеро — основа, фундамент, мозговой центр Отдела. И остальные двенадцать (я расскажу о них по ходу действия) были под стать «ядру». Чего стоил, например, аспирант Расторгуев, ставший незаменимым с первого же дня работы в Отделе благодаря своим золотым рукам и способности учуять неисправность любого прибора за минуту до поломки; или Эмилия, большеглазая, темноволосая женщина, никогда и ни по какому поводу не скрывавшая своего мнения; или загадочный, окончивший два института — юридический и медицинский (факультет психиатрии) — лысоватый и хитрый Вареник, от которого никогда не знали, чего ожидать: то ли осторожной, обходящей острые углы речи, то ли прямого, жесткого откровения «невзирая на лица»…
Словом, как можно видеть по этим описаниям, я был буквально влюблен в Отдел и в его сотрудников и, начиная понемногу разбираться в мудреной физиолого-математической фразеологии, упивался остротой столкновений на семинарах, наслаждался непринужденным и тонко организованным весельем на «паноптикумах» и даже попробовал хваленый фирменный «морс», секрет которого хранился в тайне, — как негаданно грянул гром с ясного неба: в одной из бесед была упомянута незнакомая фамилия в таком контексте: «Помню, этот Икс тогда так шефу врезал, что наш Иван Степанович заерзал!»
Меня поразила и сама фраза (кто-то кому-то «врезал» — это не вязалось с отношениями в Отделе), и явно незнакомая фамилия. Я спросил: «Кто этот Икс?» Мой собеседник замялся: «Да у нас тут один. Ушел по собственному…» А сосед поправил: «Как это делается? Вежливенько, под ручку, и выперли человека!»
Возможно, я и прошел бы мимо той фразы, если бы меня не насторожила интонация поправки, насмешливо-язвительная в отличие от интонации первой фразы, смущенной и какой-то виноватой…
