Иван Петрович смалу слышал о том, что ему в горних сферах выпал жребий служить людям «словом божьим». Но семинарская наука об этом слове, изящная на первый взгляд, даже в их просвещеннейшем заведении, года за два ему уже совсем осточертела оттого, что вся была посвящена не делу, а хрии — сиречь риторической речи: хрии естественной, искусственной, превращенной и афонианской, формам толкования, непременно изолированным от сути — без права прикосновения к главному. Главное было объявлено делом веры, которое было недопустимо осквернить сомнением и осязанием. Но именно это и порождало то противодействие «удушливому веянию», которое преображало бурсака в действительно семинариста.
А Писарев воспевал именно сомнение и осязание. Он писал о пламенной и бескорыстной любви к истине, которая составляет исключительное достояние немногих избранных и богато одаренных личностей. Немногих потому, что любить истину и переносить ее ослепительное сияние может только тот человек, для которого святые и великие умственные наслаждения выше всех остальных радостей житейских. Для такого человека размышление не является достижением какой-то практической задачи или приобретения удобств или благ, оно — средство удовлетворить самую настоятельную свою органическую потребность, неудержимую как жажда: «Каждый из нас счел бы для себя настоящим мучением, если бы его заставили пить постоянно вонючую воду или есть постоянно испорченную пищу… Так что и человек, одержимый потребностью размышлять, не может терпеть в своем мышлении никакой фальши, никаких искажающих стеснений, никакой посторонней регламентации…»
В этом пламени и лягушачьи лапки, прилаживаемые к гальваническим батареям, и моча помешанных, и брошенный в химическую реторту птичий помет — средство улучшения плодородности земли — виделись Ивану Петровичу как бы водруженными на жертвенник дела, которое одно сможет решить все проблемы мира.
Не следовало идти далеко, чтобы увидеть, как велика нужда в его служении. Собственной улицы хватило для этого. Все было даже в благоденствующем отчем доме — больные и темные, смиренные и беснующиеся, как дяденька.
Позднее — уже в тридцать лет — повзрослевший и, казалось бы, много уже узнавший его читатель и почитатель Иван Павлов в одном из писем любимой написал истинный гимн молодости. И своей собственной — тоже:
«…Только молодости принадлежат истинные чувства и истинный вкус жизни, только в ней человек всего более походит на человека. Вся остальная жизнь есть какое-то систематическое безобразное, возмутительное изувечение человеческой породы. Человека как будто окармливают каким-то ядом — и, потерявши сознание, он начинает все делать наперекор его истинным потребностям, его истинному счастью.
В молодые годы человек живет жизнью мысли: он хочет все знать, надо всем останавливается, усиленно читает, спорит, пишет, он знает бури и ненастья мысли, но и трепещет временами от радости познания, решения, отгадки. И главное, он чувствует, что это и есть суть жизни, что не будь этого, не стоит и жить.
В молодые годы человек любит той живой и широкой любовью, какой любили Христы и другие, той любовью, которая не понимает, как можно наслаждаться, когда около тебя страдают, которая только тогда наполняет душу пьяным восторгом, когда вольная мысль унесется в те золотые времена, когда все — правда. И этих минут не стоят все мелочные радости вместе со всей остальной жизнью.
В молодые годы человек понимает жажду дела, ее резкие мучения, но и незаменимые радости борьбы с собою, с другими, успехов, побед…»
В пятнадцать-шестнадцать лет он уже проложил для себя маршрут на будущее и тянул туда же приятелей. С детства, от отца, он впитывал в себя принцип основательности, необходимой при любом начинании. А любимый его пророк только тем и занимался, что воевал в своих сочинениях с верхоглядством, с краснобайством, прикрывающим высокими словами неумение делать конкретную полезную работу: «Учитесь сами и вовлекайте в сферу ваших умственных занятий ваших братьев, сестер, родственников, всех тех людей, которых вы знаете лично и которые питают к вашей особе доверие…» — и практично перечислял в статьях, какие сочинения необходимо проштудировать, дабы изготовиться к положительной деятельности: «Химические письма» Либиха, «Целлюлярную патологию» Вирхова, «Исследования о животном электричестве» Дюбуа-Реймоиа, «Историю новой философии» Куно Фишера, «Физиологию обыденной жизни» Льюиса, «Физиологические эскизы» Молешотта, который твердил еретически, будто души нет,
«Эскизы» и прочее в том же роде добывали из общественной библиотеки либо у счастливых обладателей. А Льюисову «Физиологию обыденной жизни» Иван Петрович захватил первым, проштудировал и даже уговорил отца приобрести для дома. И Петр Дмитриевич купил том Льюиса, хотя чем дальше, тем больше поворот интересов Ивана, Мити и мальчишек, доверенных родителями ему на пансион, вызывал у Петра Дмитриевича тревогу.
