Нет, не тем, что они увлеклись вместо богословия наукой, — это не было заказано. И не тем, что увлеклись естественной историей. Напротив, коллекцию Ивана не грех было гостям показывать. Лучшая ее часть в ящике со стеклом красовалась в гостиной: махаоны, «траурный плащ» и главная редкость «красная орденская лента» — изловил ее таки сын. Такие занятия подобали и священнику: «Познавая мудрость природы, познаешь мудрость и творца».
И в книге Льюиса — не только купленной, но, как и все по его обычаю, непременно дважды прочитанной Петром Дмитриевичем — была масса достовернейших сведений, изложенных с приятной живостью и не подрывающих, казалось бы, никаких устоев.
В ней говорилось, что голод — вот уж истинно! — движет людьми, заставляя в поте лица перерезать железными дорогами равнины, прорывать горы, сидеть у ткацкого станка, строить дворцы и тюрьмы, ходить за плугом, добывая пищу в виде хлеба и в виде денег. Он — нерв жизни, благодетельный и страшный, ибо может заставить людей поедать ближних. Его причина — необходимость пополнять пустеющую печь, восстанавливать ежеминутно разрушаемые частицы тела.
И что ощущается голод оттого, будто желудочный сок растягивает в стенках желудка какие-то трубочки, — ведь сок может излиться в желудок, только когда туда попадет пища (по словам Льюиса, это установил доктор, наблюдавший над больным, который после ранения живота имел в желудке фистулу, через каковую доктор и наблюдал все там происходящее).
И также — что сонный боа-констриктор ест только раз в месяц, а подвижной кролик — раз двадцать в день.
И про то, как нервы передают чувствование и заведуют движением мышц. И, наконец, что жизненные явления зависят от химических, но сами они не химические и не могут быть объяснены химией — в них есть нечто особенное, что необходимо выходит за черту химических законов: «…Не должно никогда пытаться решать вопросы одной науки с помощью ряда понятий исключительно свойственных другой», — вот уж истинно!
Не сама наука смущала Петра Дмитриевича, а то, что Иван и вслед за ним Дмитрий, обожатель и добровольный денщик старшего брата, избалованного общим вниманием, сперва молчаливо, а потом уже и в произносимых суждениях стали отделять от дел природы мудрость божию. А с апреля 1866 года неясная тревога превратилась в страх за сыновей.
О покушении Каракозова — впрочем, имя не сразу стало известно — канцелярию губернатора известили по телеграфу того же 4-го числа к вечеру. Тотчас из консистории было указано во всех приходах срочно служить благодарственные молебствия за чудесное спасение государя. Петр Дмитриевич служил, и душа его разрывалась от горести: «Да кто такой мог поднять руку на Самого Освободителя!»
Всё ему объяснили надежные «Московские ведомости». Уже сам номер газеты от 7 апреля крайне наглядно показывал всю ужасную меру несовершившегося злодеяния. Первая страница была вся отведена повседневным делам государя, пекущегося о благе. О происшедшем ни слова — лишь «Высочайшие приказы» о производстве в следующие чины, об открытии в городе Верее училища для девиц третьего разряда, о возвращении отставным чинам резервного флота сумм, вычтенных в эмеритальную кассу, о высочайшем дозволении начать постройку пожарной каланчи в Чите и, наконец, относительно содержания при оренбургском стрелковом батальоне верблюжьего обоза вместо форменного колесного, с ассигновкой на довольствие каждого верблюда по восьми рублей в год и по пяти рублей серебром на жалование верблюдовожатым-киргизам, но без отпуска особых сумм на устройство вьючных ящиков.
И представлялся государь неусыпно думающим о каланчах, девицах, верблюдах и вьючных ящиках, обложенным отчетами пенсионных касс и указами о производстве, исключении и награждении верных своих слуг, прямо из-под пера отправляемыми в самую верную ему газету, в таком количестве, что для потрясающего известия относительно покушения на его неприкосновенность место нашлось лишь на второй ее странице.
Там, рядом с объявлениями о продаже в книжных магазинах Глазунова, Ушакова и Салаева, сочинения Корша «Мир насекомых», о переводе поликлиники доктора Леманна в Газетный переулок и о семейном танцевальном вечере для господ членов артистического кружка (по 1 рублю серебром с персоны), и звучал, наконец, вопль, полный содрогания и благоговения:
«С нами Бог! С нами Бог! С нами Бог!
Какую весть принес нам нынешний день… Весть ужаса о нечестивом злоумышлении на драгоценнейшую для России жизнь, на жизнь ее Царя Освободителя!..»
