«Ну-ну! — скажет скептический читатель. — Знаем этих авторов: взял из Писарева длинные выдержки, вложил в уста героя и гонит страницу за страницей».
Увы, автор поступил так не по своей воле. Вот свидетельство человека, ближе которого у героя не было никого:
«…Иван Петрович был самый начитанный, но самый неуемный и горячий спорщик, причем был очень находчив, что называется — не лез за словом в карман. Обладая блестящей памятью, он мог цитировать на память целые страницы из статей Писарева, из любимой его книжки Льюиса „Физиология обыденной жизни“ и из „Самодеятельности“ Смайльса».
А о своих горячих спорах с отцом сам Иван Петрович написал, что у них даже доходило до серьезных резкостей и споры кончались порядочными размолвками, которые гасила тетенька Марья Ивановна, главная охранительница мира в доме: «Произойдет семейная сцена — она уговаривает и примиряет… ходит от одного к другому, объясняет, извиняет до тех пор, пока не достигнет восстановления прерванных отношений».
Но ведь это, только со стороны глядя, легко говорить, что Петру Дмитриевичу можно, мол, и успокоиться. А ему-то каково было, когда кругом творится бог знает что! В царя стреляют. Придешь в тюремный зáмок — а в камерах люди, с которыми мог за одним столом сидеть (и сиживал!). Привычная газета бьет в набат об опасности, притаившейся чуть ли не в каждом доме. Правда, аресты немного спустя поутихли, и в благонадежности дома Петра Дмитриевича, слава богу, никто не успел усомниться.
А вскоре все в том же 1866 году, к концу августа, вышла июльская книжка издаваемого тем же Катковым журнала «Русский вестник» с очередной частью захватывающего уголовного романа «Преступление и наказание». Его читали взахлеб. Ждали новых выпусков: что же будет, как все распутается? Иван Петрович тоже ждал. И Петр Дмитриевич тоже. И оба спорили, чем навеян автору замысел: скандальным ли убийством ростовщика в Москве
Как раз в этом номере оказалось, что Раскольников, прежде чем убить процентщицу, написал и напечатал в одной газете статейку о том,
«…Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда, на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал… и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей
Именно так, жадно следя за судьбами персонажей и за мыслями, которые были созвучны самым главным злободневностям, Иван Петрович и упивался романом. Его увлечение Достоевским не знало перепадов. Позднее, в тридцать лет, он просто принялся сравнивать себя с Иваном Карамазовым и, когда писатель умер, поклялся следовать его заветам. А этот роман был для него злободневен, как газетный фельетон.
«…Нет, батюшка Родион Романович, — восклицал в нем писатель устами мудрого Порфирия Петровича, — тут не Миколка! Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда помутилось сердце человеческое; когда цитируется фраза, что кровь „освежает“; когда вся жизнь проповедуется в комфорте. Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздраженное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но решимость особого рода…»
И все читавшие эти строки — уже не в июльской, в августе вышедшей книжке журнала, а в другой, в ноябрьской, — знали, о чем и о ком там речь. Уж недаром не только в родном отечестве, но и в другой стране этот роман был назван потом «историей болезни России». Ведь сколько лет, с крымской катастрофы, говорили, что Россия больна; одни надеялись, что принесут плоды уже принятые средства, а другие принялись искать новые, даже хирургические. (Поди-ка докажи папаше, что ты минешь сей путь!..)
Но ведь не одного писателя Иван Петрович избрал себе в учителя, а двух, и к тому же непримиримо, казалось бы, противостоящих. И на вопрос, что делать, чтобы проложить
