Достоевский предлагал исцеление религией, нравственным самоочищением, объединением вокруг православной церкви. Папаша Петр Дмитриевич был, конечно, во всем с писателем согласен, а Ивану Петровичу, уже тоже профессионально в религии сведущему, этот путь не представлялся надежным. Он детально знал технологию культа, противоречия догматики и те стороны церковного быта, что укрываемы от мирских очей, и он еще не сросся с церковью, как отец. Наконец, бездейственность религии была несовместима с его темпераментом. А кроме того, он ведь сделался настоящим «реалистом», верящим во всемогущество положительной деятельности и особенно науки.
И он отверг бога. И очень испугал этим отца.
Уже в старости Иван Петрович обронил, что именно в эти годы, в семинарии, увлекшись Писаревым, его всесокрушающим сомнением, он задал себе вопрос: «
Пожалуй, он все-таки упростил путь, которым пришел к полному отрицанию бога. Прежде чем капля переполнит чашу, в чашу должно упасть много других капель. И фраза «…кто же создал самого бога?» важна лишь датировкой определенного этапа его эволюции. Все наверняка было сложнее. Ведь он не пришел тогда к другим «отрицательным идеям». И, так рано став атеистом и почти всю жизнь утверждая, что вера в бога несовместима с «рациональным миросозерцанием», Иван Петрович считал, что некоторым людям религия все же нужна: невежественным — как «нравственный тормоз», слабым — как утешительница.
И люди все-таки делились в его сознании на два разряда — на обыкновенных и на тех, «кто имеет дар или талант сказать в своей среде „новое слово“», — как у Раскольникова, как у Писарева, как у сотен тогдашних интеллигентов, одновременно мечтавших о постижении природной народной мудрости и цепеневших в ужасе перед народной темнотой.
Споры Ивана Петровича с отцом насчет избрания жизненного пути продолжались почти до самого отъезда в Петербург. И вот, можно сказать, почти перед отъездом отец вдруг в них оказался в крайне невыгодном положении: он утратил один из своих главнейших аргументов — довод о надежности профессии священнослужителя. Его подвел новый архиепископ, преосвященный Алексий.
Как раз осенью 1868 года рязанские священники надумали избрать Павлова-отца городским благочинным: при своем складе и красноречии он бы ревностно отстаивал их интересы пред владыкою. Но архипастырь, оказывается, косо смотрел на Петра Дмитриевича за то, что тот не толокся в его передней и осмеливался ему возражать, и через людей передал
Петр Дмитриевич об архиепископе и его присных пыхтел на латыни: «Stultitia et stultis plena sunt omnia» — «Дураками и дурью все кругом полно». Но это же одно сотрясение воздуха. А ему-то пришлось всю жизнь свою менять. Перебираться в церковный дом при кладбище, дабы не терять доходов от новой должности. Ведь коли вздумается родственникам навестить старые могилки, так священнику следует быть на месте, умиротворить скорбящих и получить причитающийся за литию рубль, из коего сорок пять копеек идут ему, диакону — тридцать, псаломщику — пятнадцать, а гривенник — алтарю. А тут еще он обнаружил, что в его отсутствие дошлый лазаревский диакон выдает себя дальним паломникам за попа и, накинув священническое облачение Петра Дмитриевича, самозвано служит литии у могилок, присваивая те рубли…
Пришлось спешить. Оставить старый доходный сад без постоянного своего глаза — на работника. Он стал искать арендаторов для старого дома. В нем выпросили разрешение остаться на год (оказалось — на два) Иван, Митя, Федя и компания. Мол, и семинария рядом, не надо дважды в день таскаться за семь верст киселя хлебать, и нет крику четырехлетнего Сережи и новорожденного братца Николеньки-третьего: покойнее готовиться к университету. Поступать туда решили все, кроме Федора. И еще на Никольской после уроков в своем первом классе допоздна околачивался третий сын — Петя. Он тоже уже и коллекции собирал — бабочек, птичьи яйца, — и всеми этими книжками увлекался… Все плыло из отцовских рук.
