Прошение о выходе из семинарии Иван с приятелями подали в 1869 году, но им напортил все тот же владыка Алексий. По его указке бумаги отступникам были выданы лишь осенью, когда экзамены в университете уже прошли. Но все это время Никольская светелка пустила на самообразование. И осталось Петру Дмитриевичу истово одному в своей церкви молиться, чтобы господь, и пресвятая богородица, и Иванов святитель Златоуст упасли бы сына от пагубного влияния хитроумных столичных нигилистов. Даже осунулся перед расставанием, а ведь он, хоть минуло ему только сорок, был весьма дороден и бороду носил широченную, совсем протоиерейскую.
В августе 1870-го Иван Петрович приехал в Петербург и поселился на Васильевском острове — на углу Среднего проспекта и Первой линии, в доме баронессы Раль.
Первые дни его не оставляло ощущение чего-то нереального оттого, как бурно принялось обрастать плотью предприятие, много раз, шаг за шагом, рассчитанное, распланированное и теперь уже не в мечтах, а наяву начатое, чтобы повернуть свою жизнь поперек ветру, который дул ему прежде, как говорят, флотские, оверштаг.
Гигантское пространство в целых восемьсот верст, разделявших отчий дом и Васильевский остров, было поглощено за мгновение, состоявшее из двух дней и двух ночей.
Все земное, что сопровождало этот почти вневременной перенос, только оттеняло фантастичность — тряские зеленые двухосные вагоны третьего класса на обеих дорогах, Московско-Рязанской и начинавшейся от Москвы Николаевской, одинаково запыленные снаружи и заплеванные внутри; и узкие сиденья, особенно жесткие под мигание ночных свечек; и полупьяные откровенности попутчиков, плач гармоник и младенцев, храп и кислый дух заношенной одежды и вагонного клозета, кондукторские возгласы, свистки и колокола; и одинаковые, точно близнецы, станционные здания с одинаково голубым жандармом у каждого; и одинаковая станционная публика, выходившая погулять к приходу скорого, людей посмотреть и полюбопытствовать, как зовется низенький, замасленный, нагло щеголяющий латунными поршнями, поручнями и обводами локомотив встреченного поезда.
Здесь в полосе отчуждения от мира все вещи и действия обозначались особенно — словами морского обихода: стрелочники маячили машинисту сигнальными флагами и сигнальными фонарями, а поезд, медленно пыхтя, подходил к дебаркадеру, и сам локомотив имел имя — как корабль. Только морские пароходы и корветы носили имена великих или древних князей, богатырей, святителей или римских богинь, а пароход сухопутный вызывающе был наречен фамилией железнодорожного подрядчика: «С. Поляковъ». Оно красовалось на паровозе, как на банковском распоряжении или государственном подрядном контракте, полученном за невообразимые взятки. А как только оно возникало на контракте, вмиг уже начинали рубиться просеки в лесах, и степи уставлялись геодезическими вехами. И целые деревни, забросив тощие пашни на бабий присмотр, в несбыточной мечте сколотить деньгу на обзаведение шли гатить болота, возить землю для насыпей, таскать шпалы и рельсы, связывать лесобиржи и хлебные пристани со столицами и с Европой и совершенно алхимически перевоплощать гравий путевого балласта в оборотливые миллионы — не для них, конечно, а для автора того незатейливого росчерка и для его прилипал.
…Паровоз примчал к дымному лесу фабричных труб, выросших на северных болотах, к сквозным коридорам проспектов, заново обстраивавшихся зданиями банков, торговых, доходных и публичных домов. Зеленый вагон вытряхнул из пыльного своего нутра на столичную вокзальную пристань почти всю Никольскую светелку. Не было Мити, ему еще год следовало проучиться, и кузена Феди, — слава богу, хоть аттестат получил и дяденька исхлопотал ему приличный сельский приход.
У Терского родня жила на Охте. Быстров с Чельцовым отправились на первое время по рекомендации добрых людей в дешевые номера на Лиговке. А Иван Петрович — на Литейный: там жил с семейством двоюродный брат мамаши и тетеньки, дядюшка Васильев, — управлял двумя доходными домами.
В родственной квартире Иван Петрович выпотрошил на столичный стол плетеную корзинку с гостинцами родне и дорожным провиантом, напасенным ему в дорогу в таком количестве, будто путешествие происходило в ломоносовские времена. Невпопад ответил на вопросы о маменькиной мигрени, тетенькиных постояльцах и папашиных хлопотах. Пришел все-таки в себя и переоблачился в сюртучную пару, справленную ему для новой жизни в лучшем рязанском модном магазине Штейна с хорошей скидкой. Магазинщик всячески угождал папаше: тот обратил его в истинную веру и даже сделал старостой Лазаревской церкви. Сюртук был пригнан на Ивана Петровича под личным наблюдением хозяина. Родичи Васильевы оценили солидность, которую он придавал облику; только одиннадцатилетняя Зиночка, по-столичному бойкая, пискнула, что настоящие студенты такого не носят, а носят пледы.
