Количество пустых бутылок под столом дошло до семи. Соперники принялись за восьмую. Вдруг, неожиданно для всех, соревнующиеся заключили друг друга в объятья, расцеловались в губы и, не разжимая рук, почти как два любовника, рухнули на землю.
Страна стояла на пороге эпохи олигархов.
…Я мог спасти ее, но не сделал этого. Из трусости, из-за страха перед кучей автоматов, гранат, взрывчатки… Она бросила на меня взгляд. Ее глаза напоминали два горящих уголька на белом полотне лица под черным капюшоном. Несмотря на то, что на ней была маска, все равно было видно, что передо мной девушка.
Черный капюшон, как и все остальное: одежда, перчатки, обувь. Поэтому, когда я встречаю в Лондоне или в Риме мусульманку, всю в черном, это как вновь открывшаяся рана. Из тысячи картин, запечатленных памятью, невозможно стереть одну, незабываемую, отчетливо всплывающую перед глазами: пояс на талии девушки, нашпигованный взрывчаткой, обернутый в блестящую, коричневую бумагу.
«Спаси меня», – говорил мне ее взгляд. Она была не выше метра шестидесяти, миниатюрная. Могла бы быть моей дочкой. «Спаси меня», – кричали ее глаза.
Один из террористов крикнул мне: «Иди отсюда!». И я ушел. И оставил девочку на произвол судьбы.
«Я в безопасности», – сказал я себе, когда вышел наружу, когда полицейские, подталкивая меня и Джулио Джелибтер, сопровождали нас на допрос в ФСБ (бывший КГБ).
Когда два дня спустя я услышал по радио, что все террористы были уничтожены, я вздохнул свободно. Я знал, что в ту ночь работал наш коллега Алессандро Логрошино. Его место в этой истории не менее важное, чем у Джелибтера и Скарфоне. Он шаг за шагом следовал за нами, отправлявшимися поговорить с террористами.
В ту смену начальство в Риме предписало Логрошино вытащить обратно двух журналистов, попавших в захваченный театр. Рим прекрасно отдавал себе отчет в опасности ситуации. Логрошино счел правильным не звонить нам на сотовый, так как неожиданный сигнал телефона внутри здания мог спровоцировать вооруженную реакцию террористов. Его предусмотрительность была оправданной. Даже спустя много лет я снова вижу взгляд девушки, опоясанной тритолом, обреченной на смерть ее сотоварищами. Ее взгляд стал живым упреком, запечатленным в моем сознании.
Я мог хотя бы попробовать спасти ее, но этого не сделал. Если бы я пошел на такой поступок, это был бы настоящий подвиг. Но остался бы я сам в живых?
Мне пришла в голову тетя Зоя, которая за шесть лет до теракта в театре приехала в Москву из столицы Чечни, города Грозного, находящегося в то время в развалинах, и не желая появиться в Москве с пустыми руками, привезла с собой копченую осетрину. Шла война, не хватало денег на жизнь, но она не хотела приезжать к родственникам без подарка. Так устроены эти люди. Она объяснила, что люди на Кавказе в общем-то ни в чем не нуждаются, война скоро закончится и вернется прежняя жизнь.
Это было в августе 1996-го; тетя уехала с семьей своих кузенов на дачу, что в семидесяти километрах от Москвы, по Минскому шоссе.
Я не любил пригород и не любил дачу. Моим долгом было время от времени отправляться туда, проверять все ли в порядке. Я не задерживался там больше пяти минут, а затем снова садился в машину и кружил по окрестностям. На даче я никогда не оставался. Иногда я располагался в тени, под яблоней, только чтобы послушать ее. Она рассказывала мне о Чечне многое из того, чего не было в газетах и телевизионных репортажах, мы много говорили о Кавказе. Она приходилась кузиной, двоюродной сестрой и еще кем-то своим московским родственникам.
Поначалу я думал, что она приехала к родной сестре, потому что обозначение русскими места родственника в иерархии фамильных связей может сбить с толку иностранца. Мы, итальянцы, обходимся четырьмя названиями, русские же высасывают из пальца их неисчислимое множество. К примеру, мать мужа для его жены и мать жены для ее супруга называются по-разному, соответственно: свекровь и теща.
В конце концов, я понял, что Зоя была двоюродной сестрой матери моей жены, предки которой были чеченскими казаками, описанными Толстым в его произведениях о Кавказе. Зоя рассказывала, что в ее доме в центре Грозного, впоследствии разрушенного бомбами, в соседней квартире проживали два молодых чеченца, которых она помнила детьми, игравшими во дворе. Были ли они мусульманами? Без сомнения. Но разве раньше обращали внимание – был ты мусульманин, православный или иудей? После 1991 года, когда генерал Джохар Дудаев провозгласил независимость, молодые люди стали практикующими мусульманами, наподобие тех, кто читал намаз, ходил в мечеть и вел образ жизни такой же, как их собратья в Египте. Ходили упорные слухи, что арабские страны присылали доллары на строительство новых мечетей и открытие мусульманских школ.
Зоя думала: «Только вчера эти юноши, соседи по дому, еще были детьми, а сегодня они стали борцами за свободу, с автоматами через плечо. Как быстро летит время…»
