Кине обернулась и посмотрела на куклу. Да пусть делает, что хочет, сейчас это уже не имело никакого значения. Главное, ребята спасены. Кукла сгорбилась, чтобы оказаться лицом к лицу с Кине. Она не спешила и как будто принюхивалась. Воздух засасывало через отверстие в стекле, пузырь стало сносить, как птицу в бурю, и больше он Кине не подчинялся. Она утратила над ним власть.
Кине смотрела вниз на островки пламени и мысленно перебирала в уме предметы, которые стоило пожелать, чтобы спасти себе жизнь. Воинские доспехи, копье, пистолет, парашют… Но ее охватила странная апатия, она как будто сдалась.
Она прижала к груди скелет Типси. Кукла размахнулась, чтобы нанести Кине удар милосердия – дарующий мгновенную смерть и избавление от последних мучений. В голове стало пусто-пусто. На фоне царящей суматохи она вдруг ощутила необыкновенный покой, она понимала, что пузырь больше уже не выполнит ни одного ее желания. Но правда состояла в том, что желаний у нее не осталось. Она прижалась губами к черепу Типси и прошептала:
– Не хочу больше… ничего.
Это была святая правда. То, чего она хотела, пузырь ей все равно дать не мог. Прощение. Спокойствие. Друзей. Близость мамы и папы. Умение не совершать глупостей. Лучше понимать людей. Все то, что раньше ее раздражало, теперь значило не больше, чем морские песчинки, застрявшие между пальцами ног. Милая ерунда. Какой смысл ненавидеть костюмы ангелов или уроки плаванья? Холодный кухонный пол или будильник? Никакого смысла. Ну ни малейшего.
Пузырь раскалился, Кине обливалась потом. Ворот худи совершенно промок. Только от костей Типси шла прохлада. Волшебный снег начал лопаться, как попкорн.
– Я не хочу… ничего! – крикнула Кине на случай, если снег не понял ее с первого раза.
Кукла неожиданно запрокинула голову, будто Кине ударила ее в подбородок. Качнулась назад. И тут лопнул шов, идущий вдоль ее руки. Наружу посыпалось все, что в ней еще оставалось. Страхолюдина занесла над Кине руку с булавкой. Кине села на корточки, съежилась, закрыла голову руками. Это конец. Она услышала удар булавки о стекло и подняла голову. Кукла загнала булавку в одну из трещин. Стекло захрустело. Трещина поползла вниз, пробежала под Кине и выползла с другой стороны пузыря. В одну секунду от главной трещины разбежалось много мелких трещинок, стекло побелело.
Пузырь был расколот.
Он развалился с отвратительным скрежетом. Кине полетела вниз, прямо на горящую елку, осыпаемая, как дождем, острыми осколками стекла.
Она угодила в гущу еловых веток, вверх фонтаном взметнулись искры. Она попробовала идти, но все поплыло перед глазами. Это было еще хуже, чем занятие с надувным кругом в бассейне. Ее окружали ветки, покрытые опаленной, колкой хвоей. Руки были липкие от пота, перемешанного с сажей. Кто-то позвал ее, протянул руку, Кине руку узнала и ухватилась за нее. Таким образом она была вызволена из колючего плена.
Ярле помог ей встать на ноги, но колени у нее подгибались. Она совершенно обессилела, к тому же почти разучилась ходить. Ей пришлось повиснуть на Ярле, пока они добирались до уцелевших брикетов сена.
И тут с неба, как снег, полетел какой-то мусор. Лоскутки, бумажки, перья непонятного происхождения. Все, чем была набита кукла. Площадь оказалась усеяна неблаговидными поступками Кине.
– Что это? – удивился Ярле. – Как будто снег?
Кине закрыла лицо руками:
– Это все мои преступления.
Ярле посмотрел на нее:
– Ну, ты даешь, Кине. Когда только успела?
Кине пожала плечами:
– У каждого свои закидоны.
Тем временем суета на площади стихла. Все смотрели на тряпичную куклу. Она распласталась на горящей ели. Неподвижная. Без признаков жизни. Черная от сажи. Пламя лизало перепачканную ткань. Мгновение, и вот уже куклу охватило пламя. Кине в оцепенении смотрела, как страхолюдина на глазах медленно, но верно превращалась в пепел. Ветер подхватил его и унес с собой. Сотни тысяч черных хлопьев. Тряпичная кукла ушла в небытие.
Кине закрыла глаза и легла на сено.
– Эй! – позвал Ярле.
– Мм? – Кине не могла открыть глаза.
– Это… это мое худи?
Площадь выглядела как поле боя. Скорая помощь уехала. Полицейская машина припарковалась поодаль и освещала голубыми фарами дымящиеся руины пряничного городка. Сажа пристала к обледенелой брусчатке, а обгорелая соломенная лошадь лежала на спине и походила на дохлую золотую рыбку. Самая пафосная рождественская елка в мире чернела на площади, ощетинившись горелыми иглами. Она была обмотана электрическими гирляндами и, казалось, упала, споткнувшись об их провода. Фотокорреспондент продирался сквозь оголенные ветки и щелкал камерой.
Одежда и игрушки, приготовленные для бедных, вывалились из оплавленных мусорных мешков и, выпачканные сажей, валялись по всей площади. На первом этаже отеля лопнуло окно. Торговый центр покрывали пятна копоти. Это было тягостное зрелище. Единственное здание, которое не пострадало от пожара, был городской бассейн.
Кто бы сомневался.