— Товарищи, точно так же, как у нас, лишь с той разницей, что рабочих было больше вдвое, семь лет назад я пришел на одно из первых рабочих собраний в Казани, около Алафузовской фабрики, в квартире товарища Табейкина. Мне было 16 лет, и я еще стеснялся выступать перед рабочими, а потому привел с собой интеллигента-журналиста, лет двадцати пяти, рыжеватого с лысинкой товарища. Мы сидели и молчали, ожидая, что станет говорить образованный человек. Но он тоже молчал и что-то медленно соображал, потом вынул из кармана листок «Братцы-товарищи» и предложил мне читать его рабочим. Я прочел, давая свои короткие замечания: «Значит, царя не надо, значит, фабрикантов и заводчиков не надо, значит, организованной силе царя и заводчиков нужно противопоставить организованную силу рабочих». Так начиналось рабочее движение в большом университетском городе с множеством больших фабрик и заводов. Но у нас начинается более удачно, а когда-либо будет записано в историю, что в городе Архангельске, в Соломбале, в квартире Черепанова, в начале марта 1898 года состоялось одно из первых собраний, на котором было 15 человек рабочих...
Безрукий рабочий засмеялся.
— Смешно, — недоверчиво сказал он.
— А я смеюсь при мысли, что, может быть, вы поверите тому, что я сказал про казанских рабочих, — ответил я.
— И по лицу и по разговору видим, что ты говоришь правду.
— Ну так правда и то, что сказал я. Ведь записано же в историю кооперации, что в ненастный день в глухом городе Рочделе в Англии собрались двенадцать человек рабочих и стали думать, как улучшить свое положение,
— За других не скажу, а я верю, — вставил один рабочий.
— Не все же про царей и богатых будут писать. Пишут же о заграничных рабочих-социалистах, будут писать и о нас.
Рабочие дружно зашумели.
Мы уговорились следующее собрание устроить в квартире Лушева, который сам предложил свою квартиру. Про себя я думал, что на это собрание предложу пойти Романову, который уже искал такой работы.
Было половина двенадцатого. В двенадцать часов кончалась и поздняя обедня, и я поспешил зайти за Снежинкой в церковь.
На обратном пути мы попали в самую гущу веселья рабочей молодежи Соломбалы.
В вязаных фуфайках они катались с высоких ледяных гор. Всюду встречали толпы гуляющих рабочих, которые были одеты вполне «по-европейски». Женщины блистали своими нарядами и чистотой, свойственной архангельским женщинам. Во внешней культурности рабочих сказывалось влияние Норвегии и вообще влияние иностранцев в портовом городе.
Когда мы вышли на Двину, то вся она была усеяна группами спортсменов на лыжах. Праздничный день развертывался во всю красоту северного веселья. Опьяненные этим весельем, морозным воздухом и сверкающим снежным простором, мы вернулись домой.
Углубление марксистского миросозерцания шло в высокой степени успешно в питерских, московских и других социал-демократических кружках политических ссыльных. Книги давались только на срок, иногда на час, на два. Одну и ту же книгу часто просили два-три лица. В первую очередь получал тот, кто писал какую-либо статью по этому вопросу для печати. Во вторую — писавший реферат для общеколониального собрания и лишь в третью — для личного чтения. Вбегая торопливо друг к другу в комнату, сразу ставили вопрос о только что прочитанной книге или под свежим впечатлением дискуссии по поводу нее высказывали личное мнение.
Работа по углублению миросозерцания естественно вызывала работу по расширению в смысле захвата массы и политических ссыльных и ближайших элементов из местных обывателей, а также одиночек из рабочей среды.
Бывали в ссылке и незабвенные минуты полного объединения, праздничного настроения. Все как-то встряхивались от надоевшей будничной жизни с ее дрязгами, нуждой и заботами. Это происходило тогда, когда колония политических ссыльных провожала после трех-, четырехгодичного сидения в ссылке какого-либо уезжавшего товарища по окончании срока.
Особенно единодушны были проводы
