Работа над ролью полностью

Задача артистов – вспомнить, понять и определить, что нужно сделать в такой момент[44], чтобы найти равновесие и продолжать жить дальше, если бы описываемое в пьесе произошло с ними самими, то есть с живыми людьми, а не просто с ролью, пока еще мертвой схемой, абстрактной идеей человека. Другими словами, пусть актер не забывает, и особенно в драматической сцене, что нужно всегда жить от своего собственного существа, а не от роли, взяв у последней лишь ее предлагаемые обстоятельства. Таким образом, задача сводится к следующему: пусть актер по чистой совести ответит мне, что будет физически делать, то есть как будет действовать (отнюдь не переживать, сохрани бог думать в это время о чувстве) при данных обстоятельствах, созданных поэтом, режиссером, художником, самим актером в его воображении, электротехником… Когда эти физические действия ясно определятся, актеру останется только физически выполнить их. (Заметьте, я говорю «физически выполнить», а не «пережить», потому что при правильном физическом действии переживание родится само собой. Если же идти обратным путем и начать думать о чувстве и выжимать его из себя, то сейчас же случится вывих от насилия, переживание превратится в актерское, а действие выродится в наигрыш.)

…Останавливаюсь еще на этой важной паузе и даю маленький толчок и намек на то, что в эти минуты делает человек[45]: 1) старается понять, выбрать из того, кто говорит страшную весть, все, что можно из него взять; 2) в другой момент, когда рассказывающий подходит к самому страшному, спешишь остановить его, точно выпускаешь из себя все защитные буфера, чтобы отстранить надвигающуюся беду; 3) ищешь помощи у других людей: то зондируешь глазами их душу, чтобы понять, как они относятся к новости, принимают ли ее и верят ли ей, то смотришь умоляюще, точно прося, чтобы тебе сказали о нелепости и неосновательности известия; 4) потом оборачиваешься в сторону комнаты Дездемоны и стараешься представить ее себе опустевшей; с быстротой молнии пробегаешь по всему дому, представляешь будущую жизнь и ищешь в ней смысл и новую цель, а потом перелетаешь куда-то туда, в какую-то комнату, которая представляется грязной трущобой, и видишь там невинность, обесчещенную этим черным грязным дьяволом, который рисуется воображением в эти минуты не человеком, а зверем, обезьяной. Со всем этим примириться не можешь, и потому единственный выход – скорее, во что бы то ни стало, чего бы это ни стоило, спасать! После всего логически пережитого вопль Брабанцио: «Огня, свечей, зовите слуг…» – должен вырваться сам собой.

После слов: «Огня, огня – вам говорят!» – начинается пауза тревоги. Не забывать, что тревога в доме, что звуки заглушены, поэтому на этом фоне Яго может говорить.

Яго произносит монолог: «Прощайте; я должен удалиться…» – в большой спешке. Беда, если его здесь застанут: обнаружится его интрига.

Что делает человек, когда впопыхах дает последнее наставление? Необыкновенно ярко, четко, красочно и неторопливо рисует картину. Важно, что он все это делает не комкая и сравнительно неторопливо, хотя все его нутро трепещет и стремится как можно скорее действовать. Но он сдерживает свою нервность и старается быть возможно уравновешеннее и понятнее. Почему? Да потому, что понимает, что ему нет времени повторять объясняемое.

И тут предупреждаю актера, чтобы он действовал от своего собственного имени и выполнял при этом самую элементарную человеческую задачу, которая заключается в том, чтобы ясно объяснить, четко условиться о дальнейших действиях.

Народная сцена-пауза сборов. При последних словах Яго, когда экспозиция ясно дошла до публики, в окнах дома начинает нервно перебегать за слюдой окон свет от ночников и фонарей. Эти сумасшедшие мелькания, если хорошо все отрепетировать, создают большую тревогу. Одновременно с этим внизу, в парадной двери, лязгает, открываясь, железная щеколда, скрипит замок, визжат металлические петли. Из двери выходит привратник с фонарем, и появляются разные слуги. Они выскакивают под колоннадой, на ходу надевая панталоны, штаны, куртки, наскоро застегиваясь; бегут одни вправо, другие влево, потом возвращаются что-то друг другу объясняют, опять разбегаются.

На самом деле эти сотрудники уходят опять в дом, там надевают какие-нибудь каски, а может быть, и латы, плащи, и, таким образом преображенные, опять появляются из той же двери, не узнанные публикой.