При свете фонаря я обследовал комнату – помимо массивного стола, привинченного к полу, два пластиковых стула, маленькая узкая кушетка... кажется, рост свой я поругал зря, целиком я на нее не помещаюсь. В углу нашлась тумбочка, в которой валялось несколько журналов довольно унылого порнографического содержания и туалетные принадлежности. Я до последнего надеялся обнаружить среди них бритву, но нет, облом. Не такие ведь и дураки, эти мои сраные похитители. Зато там оказались маникюрные ножнички и расческа.
Заранее представляя разочарование своего насильника, я обкорнал пышную шевелюру сначала в две трети длины, потом беспорядочно отхватил все, что доставало до плеч, и с мстительной ухмылкой разбросал по комнате. Пусть убирают потом с языком на плече. Нет, не жалко мне волос. Стричь этими тупыми короткими ножницами было сложно, свою неровную прическу я могу сейчас только угадывать и глупо хихикать. Я бы отрезал еще... но ножнички сломались. На голове осталось ровно столько, чтобы Энджи мог зарыться носом и заплакать. Ох, Энджи... только увязнув по шею в дерьме, понимаешь, насколько безразлично то, с кем ты спал раньше и чем вообще занимался... остается лишь одно желание.
Забыть, чем занимался я сам, будто этого никогда не было. Я никому не признаюсь, ни психиатру, ни палачу, ни тебе. О том, как мне стыдно, безумно стыдно, и жаль... что все произошло именно так. Лучше бы этого распутного чуда с красными вихрами я не увидел. Потому что... я хочу тебя, Эндж. И люблю только тебя. Но хочу и его. Я не до конца распробовал измену.
*
>> Меня порядочно носило из стороны в сторону. Вкус губы отца имели такой, что никакому абсенту не сравниться по силе и скорости действия. Пронзили и жуткой концентрированной горечью, и адской болью, вонзившейся через рот, а вышедшей где-то между лопаток, облили волной незнакомых кислосладких глюков, оставив странный винный осадок. И теперь я чувствую, как по венам растекается мягкий и щадящий, чуть теплый, но все же смертоносный яд. От него в голове распускаются светящиеся зеленые цветы, а в глазах двоится, но я в сознании, все еще в сознании. Потому что не могу поверить, что сижу, обнявшись с Дезерэттом, который то ли брат мне, а то ли дед, мы так и не сумели это выяснить... >>
- Когда мы пойдем, м-м... вызволять... Кси? – имя вспомнилось с трудом, а язык еле ворочался, я испугался и попытался посмотреть демону в глаза. Он только рассмеялся.
- Малыш, кто «мы»? Пойдешь только ты. Быть сатаной – значит быть рабом на короткой хозяйской цепи. Я вымолил себе время лишь до полуночи, и оно скоро истечет. Что касается Дэзьки, то попробуй его уговорить составить тебе компанию, но, поверь, проку от укуренного и обдолбленного серафима будет мало.
- Но ты же сказал! Сказал! Что прилетел помочь! Дьявол, ты меня обманул... никакой ты мне в жопу не отец!
- Энджи, послушай, – Асмодей протянул ко мне руки, но я быстро пересел по другую сторону от Дезерэтта и спрятался за широкой спиной, в его исполинских крыльях. – Ладно, слушай оттуда.
- Что, без прикосновений твой голос имеет не так много силы? – вредно осведомился я, выглядывая из-под верхнего крыла и отплевываясь от красного пуха. Интимный шепот серафима, пожаловавшегося, что ему щекотно, я нагло проигнорировал.
- Малыш, армия Всевышнего дислоцируется на небесах. Армия ангелов-повстанцев, нареченных демонами, поселилась в так называемом аду. Люди живут на земле, между нами. И как люди не могут произвольно шататься по небесным хоромам или в приемной моего Владыки, так и мы не можем ходить по земле, когда нам вздумается. То, что я здесь сейчас перед тобой – грубое нарушение закона.
- А как же Дэз? Чем он отличается от тебя?
- Дезерэтт пал с самой вершины милости божьей... ибо был Его любимым посланцем и первым среди равных серафимов. И он пал дважды, в первый раз, когда восстал, а второй – когда пришел к Люциферу и забрал должность, хуже которой нет и ничего не было. Зато она позволяет ему вольно перемещаться по всем пространственным измерениям. Он провожает в последний путь самоубийц. Он их ангел-хранитель, если можно так выразиться. Как видишь по количеству алкоголя и наркотиков, которые он принимает, ему самому не очень по вкусу склонять людей к суициду. Зато он подает собой яркий пример.
- Даже здесь ты не удержался и съязвил, Мод, – глухо прошептал серафим и обернулся ко мне. – Все верно, и отец тебе не солгал, очаровашка-дьяволенок. Его помощь ты почувствуешь, когда тебя оставят твои собственные силы... и вера в себя. Тогда тебя подхватят самые сильные крылья и самые любящие руки духа, могущество которого высвобождает неуемная ярость и страх за тебя. А я... я пойду с тобой. Я люблю Ксавьера, что бы ты там обо мне ни думал. Это и мое дело. Только я променял всю силу на слабость, отдав за героин нечто большее, чем деньги. Я умею менять внешние облики, но это все, что мне осталось здесь, в остальном я как обыкновенный смертный. Берешь ли ты меня с собой?
- Беру. Только куда нам податься? Отец?..
