– Нет! Я говорю вам нет. Больше вы меня не обманете. Радио это и было противоядие от вас, от вашего яда. Вы убили его.
– Вот именно, умник. Вот и ты давай к нам, чего тебе еще делать-то.
– Нет! Я ненавижу вас, я буду бороться.
– Так ты ж сам всех сдал.
– Да, я слабый, я злой, но это не весь я. И Миа, и Радио, и письма, и люди с письмами – они вытаскивают другое. И этим идеям и силам я верен. А вы проиграете, вас нет, я уничтожу вас, я ненавижу вас.
– Давай. Удачи. Ну я тебе теперь не помощник.
Он повернулся спиной, сделал два шага в сторону, но вдруг снова шагнул ко мне, даже не шагнул, а бросился в меня:
– Ты зря лезешь. Зря решил ребят наших огорчать. Говорю: новые они, дикие. Эх. Вряд ли мы еще увидимся, мальчик.
Он совсем ушел.
Я снова подошел к дежурному. Немного покричал в его лицо белого кирпича, натертого наждачной бумагой, с молодым, резко очерченным подбородком, похожим на пятку. Я сказал ему, что бояться не нужно ничего и что я собираюсь сообщить СМИ о незаконном содержании под стражей гражданки России. Что я требую вызвать следователя по ее делу.
– Прибудут. Ждите.
Я вышел покурить во двор. Сел на ограду, читал письмо Мии, разглядывал деревья. Прислушивался к звукам. Занимался бог знает чем.
Сначала был шорох подошв по гравию, смешанному с пожухлыми листьями. Я не поднял головы, рассматривал один из таких листьев – тоненькие прожилки, как голубоватые с зеленым вены на твоих руках. По этому листу полз кофейный невротичный муравей. Мне почудилось, что я его уже знаю и видел много лет назад. И вот он вернулся: зачем? что он хочет сказать мне? Но вдруг в кадр на место листа с прожилками и муравьем вошел черный сверкающий сапог. Я начал было его изучать, чтобы понять природу пятен на нем – и вечных, наверное какого-то жира, и временных, наверное солнечного зайчика. Но нос сапога пнул меня по ноге, в кость ниже колена. Я вскрикнул, я поднял голову и увидел свое вытянутое лицо, отраженное в черных квадратных очках. «Гвардейцы кардинала!» – будто бы воскликнул я про себя. «Помнишь меня, шнобель ссаный?» Помятый человек в черной форме. Тот росгвардеец, с которым мы вздыхали и которого я угощал сигаретой. «Что вы сказали? Ищете сигарету?» – «Попизди у меня еще, лунатик ебаный».
Он отклонился назад градусов на тридцать, почти исчез из фокуса моего зрения. И значит, я совсем исчез из его очков. Одновременно с этим правая, если смотреть с моей стороны, его нога в черном сапоге пошла в Магелланово плавание куда-то вправо и поплыла ко мне, медленно ускоряясь. И вдруг ускорилась резко, и вот он весь разложился, как циркуль из пенала с уроков черчения, замахнулся так, будто он был не рос-гвардейцем, а магеллановой чайкой с размахом крыльев в километр, той чайкой, которую мы видели с тобой в зоопарке, а это очень громкий замах, с легким свистом. И за этим свистящим замахом был удар черным пятном в меня, я упал, и закон притяжения ждал меня внизу, в черной земле. И больше я ничего не знал и не слышал.
Я лежал на чрезвычайном полу, на чрезвычайно вонючем полу, глазами вниз. Мои руки были завернуты за спину и чем-то перевязаны, я рывками полз по этому полу, и мой подбородок стучал об пол и влипал в непонятную грязь. Но больнее всего было носу – его тянули чьи-то пальцы, как будто я маленький и мне помогают высморкаться, хотя не просил, и ногти этих пальцев царапали меня. Нос то отпускали, и тогда подбородок ударялся о чрезвычайно вонючий пол, то снова хватали, и тогда голова поднималась, а все тело ползло вслед за носом, куда-то за чужими пальцами. Я слышал, как мое тело движется по чрезвычайно вонючему полу, как пуговицы рубашки царапаются об пол, как ноги хлюпают в жиже на полу, я слышал хохот, визг. Еще немного этого странствия, и я уткнулся носом в черные сверкающие сапоги: на этих еще не было пятен и царапин. Скоро будут.
