Соловки, 4 дек. 1936 г.
Дорогой Миша!
Прежде всего хотя и с запозданием, но разреши поздравить тебя с прошедшим днем твоего Ангела. В конце ноября получил твою посылку. Спасибо за заботу! Напрасно ты беспокоился и выслал валенки, т. к. у меня еще целы и даже неподшиты те валенки, которые мне были присланы к этапу. Таким образом у меня копятся разные вещи совершенно мне не нужные, что вообще в наших условиях ужасно связывает. Сердечное спасибо, но впредь все посыльные предметы прошу высылать только по моей просьбе. Это одно, а во-вторых должен сказать, что я слишком давно от тебя не получал писем; хотя и сам я стал писать значительно реже, так что в м-ц отправляю одно письмо, но это происходит не от моего нежелания писать, а по причинам не от меня зависящим.
Как живут родители? Что у них там в деревне вообще? Как их здоровье? Как ты живешь вообще?
У нас все время зима делает попытку удержаться, но еще морозов не было и на дворе продолжает быть сыро.
Чайки давно улетели, а остался лишь бегать на свободе их кровный враг – серебристая лисица, которая настолько здесь приручена, что иногда даже входит в помещение, а особенно любит сладкое, поэтому если увидит в руках кусок сахара, то уже не отстанет, пока не отдашь.
Жду от тебя карточку, где бы ты был таким, как я тебя себе представляю. Я очень часто вспоминаю одно январское утро, когда я уходил на службу, после возвращения из деревни, и я выйдя из своей комнаты задержался на некоторое время около стола и мы сравнительно долго смотрели друг на друга. Взгляд этот слишком запечатлился в моей памяти, ну а потом мы встретились на несколько минут в несколько иной обстановке.
Ну ладно, значит все так должно было случиться; в этом меня никто не разубедит! У меня к тебе будет просьба, т. к. ты имеешь фото, то сними пожалуйста Татьяну в ее комнате. Я тебя прошу сделать это. Заранее приношу благодарность. Будь здоров. Жму руку. Твой брат Евст. Сердечный привет родителям с пожеланием всего наилучшего. Большое спасибо за мед. Пиши же. Жду. Евст.
<p>3.93</p>– Ну здравствуй, здравствуй, не узнаешь?
В кресле Ана сидел человек. За его спиной из дыма выступали фигуры в черных одеждах, в черных масках, с черными автоматами.
– А я не такой и старый, да? Присаживайся. Бойцы, помогите нашему Носу. Видите, он что-то у нас белый стал, как черемуха по весне, сейчас еще и наебнется, а нам лишние жертвы ни к чему.
Один из автоматчиков подкинул ногой табуретку и, нажав мне на плечи, усадил на нее. Он встал сзади, не отпуская мои плечи, как, когда я был маленьким, делала учительница географии ВВС, чтобы я не вертелся. Я обмяк, упершись хребтом в автоматчика, в холодную жестяную бляху ремня.
– Это вы, Егор Глебович. То есть, Глеб Егорович.
