Девушки молча смотрели на Рудакова. Под потолком пищал комар. Рудаков резко затянулся и выпустил дым колечками.
Анжела: Да какие города… Ложись уже ко мне.
Таня: Где хочешь, там и ложись.
Рудаков поочередно посмотрел на девушек и выпил стопку водки.
Рудаков: Хорошая у тебя баня, Анжела. Полки липой обшиты, да?
Анжела пожала плечами.
Рудаков: Наверняка липой. Липа белая. Знаете, зачем надо липой обшивать?
Рудаков посмотрел на девушек, те молчали, но не совсем. Анжела чуть сменила позу – под ночнушкой явственно обозначились груди. Таня подумала выпростать из-под одеяла длинную стройную ногу, но постеснялась. Молчание сделалось оглушительным.
Рудаков: Липа температуру держит, потому и обшивают. На ней сидеть не горячо. Я как-то в бане по-черному парился, так вся спина в саже!
Рудаков хохотнул, но его хохоток быстро утонул в комарином писке.
Рудаков: После бани спать самое оно. Нега такая, истома… Чувствуете?
Девушки покивали. Анжела похлопала ладонью по матрасу. Рудаков докурил, вдавил окурок в пепельницу и лег к ней. На Таню было больно смотреть. Анжела сразу закинула на Рудакова ногу. Тот скинул. Анжела повторила. И еще. И опять. Рудаков заворочался, завошкался и вдруг резюмировал:
Рудаков: Матрас слишком мягкий, не усну.
После чего вылез из кровати и лег к Тане. Опять поворочался, повошкался. Таня лежала смирно.
Рудаков: То, что доктор прописал. Каноническая твердость. Анжелка, гаси свет, глаза слипаются.
Анжела впала в прострацию. Она несколько раз порывалась что-то сказать, но только открывала рот, как рыба на берегу. Про свет, который надо выключить, она, кажется, не услышала.
Таня млела. Рудаков повернулся на бок, и они оказались лицом к лицу. Рудаков молчал и смотрел Тане в глаза. Таня тоже молчала и тоже смотрела. Это было необыкновенно. Вдруг в глазах Рудакова заплясали веселые искорки. Таня улыбнулась почти против воли. Рудаков тоже улыбнулся. Он будто бы был ее зеркалом. Или она – его. На Таню нахлынул покой, теплое такое чувство. Рудаков завел прядку Таниных волос ей за ухо. Подержал за мочку. Долго, очень долго. Чувство времени куда-то пропало. Его рука пахла табаком. Таня захотела ее поцеловать, но испугалась. Рудаков отпустил мочку и закрыл глаза. Таня тоже закрыла глаза. Через минуту она уснула.
Проснулась она от жуткого скрипа. Свет по-прежнему горел. Рудаков лежал на Анжеле и двигался туда-сюда, вперед-назад, туда-сюда, вперед-назад, туда-сюда, вперед-назад, туда-сюда, вперед-назад, туда-сюда, вперед-назад, туда-сю… Рудаков застонал, содрогнулся всем телом, как-то выгнулся и увидел Таню. Их взгляды встретились. Таня хотела не смотреть, но не могла не смотреть, не могла даже пошевелиться, чтобы не видеть этих бессмысленных туманных глаз, в которых оживали ужас, боль, стыд. Рудаков застыл с каким-то порванным лицом, похожий на ощерившегося пса.
Анжела: Тань, а ты чё не спишь?
Была суббота. За окном расходилось бабье лето. В однокомнатной квартире микрорайона Комсомольский города Перми проснулись Андрей и Света. Андрей вышел на лоджию и закурил, любуясь солнечным светом, выигрышно расположившимся на отполированной ветрами и временем черной стене барака. Вдруг в голове Андрея раздался шепот. Не шепот даже, а так – отголосок, эхо, шелест. Однако не услышать его было невозможно. Голос сказал – укради и выпей, укради и выпей, подонок. Знакомо. Врачи называли этот голос голосом болезни, ребята из Голливуда, чьими словами говорил Декстер Морган, – Темным попутчиком. Андрей этот голос никак не называл, он с ним разговаривал. И врачи, и Декстер как бы противопоставляли голос личности. Вот, мол, Андрей, а вот, мол, болезнь, или Темный попутчик. Ему такое противопоставление казалось глупым и в чем-то трусливым, типа – это все не я, это болезнь, Попутчик, у меня-то вот, посмотрите, ручки чистые.
Тут Андрей невольно посмотрел на свои руки, а потом вниз, где прямо под лоджией стояла припаркованная машина «фольксваген туарег». Уже полгода Андрей и Света снимали эту квартиру, и все полгода ебаный «туарег» стоял под их лоджией. Я написал «ебаный» не из-за любви к сквернословию, а чтобы емко и без долгих отступлений, вроде этого, описать отношение Андрея к машине. Точнее, к ее местонахождению. Дело в том, что эта машина не давала Андрею плевать и бросать окурки за борт лоджии. Он понимал, что плевать и бросать окурки плохо, но также он понимал, что должен делать плохое ежедневно. Это такое подаяние, жертва его плохой стороне. Андрей знал, что если ее не подкармливать, а, скажем, попытаться уморить голодом, то она осерчает и возьмет власть, после чего вырвется наружу со зверским аппетитом, и тогда ее – сторону – не успокоишь плевками и окурками, тогда она нажрется всласть и, может быть, пострадают люди.