Вероника застыла, кивнула и дружелюбно улыбнулась одними губами. Окурок мешал говорить. Мамочки, что же делать? (Глотай!) Сама глотай, меня вырвет. (Тогда прячь!) Куда?! (За щеку. Языком толкай, живо!) Фуу, гадость! (Нефиг было курить.) Я больше не курю. Все, бросила. Клянусь! (Мне-то не ври.) Не вру, честно. (Ага. Он смотрит, скажи что-нибудь.) Что? (Поздоровайся, придурошная! Ну?!)
– Здравствуйте. Я журналистка. Вероника. Я вам звонила.
Режиссер интеллигентно улыбнулся:
– Что же вы стоите? Проходите. Будете кофе?
– Да, спасибо.
(Спасибо? Тебя от него штырит, как немецкого летчика с амфетамина. Опять будешь трещать без умолку. Откажись, попроси чаю, а лучше воды.) Поздно. Сначала согласилась, потом отказалась. Как дура. (Так дура и есть. Стесняюсь спросить – как пить будешь с окурком?) В туалете выплюну. (Не успела зайти, сразу в туалет поперлась, умница.) Ну и что? Руки помыть, ковид ведь. (Хоть где-то он пригодился, да?)
Вероника поднялась. От режиссера пахло грубоватым парфюмом с нотками цитруса. Он был чуть повыше ее, жилист и широкоплеч, а прическу носил, как у Джейсона Стэтхэма. Посторонившись, режиссер пропустил Веронику в квартиру и зашел следом.
Красивая… (Только не заигрывай, Володя.) Уж и пофлиртовать нельзя! (Ты сам знаешь, что нельзя. Тебе – нельзя.) Я что, не человек, что ли? Это так невинно. (Очень это винно. Ты уже два года в дальнюю пекарню ходишь, потому что влюбился в продавщицу.) Заметь, влюбился чисто платонически. (Ну разумеется. Как и в официантку. Год уже мерзкий кофе пьем из-за нее. И заметь, пьем не платонически, взаправду пьем, по три чашки, ртом.) Да не влюблюсь я в нее. (Вот и не влюбись.)
Прихожая в режиссерской квартире была тесной. На стене висела репродукция Брейгеля Старшего «Охотники на снегу». Вероника окинула ее взглядом. Знакомая картина. «Декабрь», кажется. Или не «Декабрь»? Интересно, подлинник или репродукция? (Ага, подлинник. Хватай и беги! Совсем уже.) А чего? Он богатый.
Режиссер учтиво помог Веронике снять пальто и убрал его в шкаф, на плечики. (Чего застыла? Сапоги снимай!) Как снимать? Если я нагнусь, а он сзади… Как-то неловко. (Боже ты мой! Присядь.)
Вероника присела, расстегнула сапоги, снизу вверх глянула на режиссера, тот смотрел на картину. (Охотники на снегу. Забавно, правда? Охоту мы терпеть не можем, а картина нам нравится. Правда, она всем нравится, тут мы не оригинальны.) Не хочу я на нее смотреть, я хочу смотреть на Веронику. (Вот как? Значит, она уже Вероника?) Да, Вероника, она так представилась. Вероника. Веро… (На картину, я сказал! Заметь, какие мазки.) К черту мазки. Посмотри, ей неудобно снимать сапоги. (И что предлагаешь?) Надо помочь. Опуститься на одно колено и снять, деликатно придерживая за круглые икры. (Что-то ты слесаря за икры не придерживал, а он тоже со своими кирзачами намучился.) Думаешь, я сексист? (Нет, ты платонический кобель, а это намного хуже.)
Расстегнув обувь, Вероника выпрямилась, закинула одну ногу на колено другой, согнулась и стянула сапог. Затем второй. Во рту медленно расползался окурок. Распрямившись, она повернулась к режиссеру. В его взгляде она неожиданно встретила сердечную теплоту. (Лучше б пуфик в прихожей поставил, чем пялиться.) Ты ничего не понимаешь, он просто очень добрый.
Режиссер повел правой рукой.
– Проходите на кухню, Вероника. Я покажу.
Режиссер шагнул вперед, а Вероника назад, чтобы поменяться местами. Узкая прихожая притиснула их друг к другу. Синие глаза медленно проплыли мимо глаз зеленых. Веронику слегка повело, и режиссер придержал ее за талию. Получился такой мгновенный танец, смутивший обоих. (Ты заметила?) Что? (Как естественно его рука легла на твою талию.) Разве? (Да.) Ну ладно. Пускай.
Режиссер пошел на кухню. Я что, ее коснулся? (Коснулся.) Официантки я ни разу не касался. И продавщицы. (Не касался.) А ее коснулся. (Бинго.) Так волнительно. (Делай уже кофе, маньяк.)
Кухня, не в пример прихожей, оказалась просторной, с французскими окнами и длинным столом с каменной столешницей. Зала, а не кухня. Вероника прошла вдоль стола, будто бы машинально проведя по нему пальцем. Вот это кухня, я понимаю. Приятно, наверное, тут ужинать. (А лежать-то как было бы приятно!) Отвянь. Я должна качественно и профессионально провести интервью, а не отвлекаться постоянно на твои глупости.
Режиссер подошел к кофеварке.
– Вероника, вы любите кенийский кофе?
(Володя, тебя несет.) Нет. (Да. Ты кайфуешь, называя ее по имени. Тормози.) Ни за что! Это так невинно. (Ох…)
– Да, это мой любимый кофе.
(Да что ты? А какой еще бывает кофе?) Ничего не слышу – ла-ла-ла!
Режиссер заправил и включил кофеварку. Вероника рассматривала красивую кухню. Режиссер подошел к столу и выдвинул стул с длинной спинкой.
– Присаживайтесь, Вероника.
(Не говорят «присаживайтесь». Это дурной тон с точки зрения русского языка, правильно – садитесь. Нельзя быть таким кретином, она же филолог. Хотя это даже к лучшему. После «присаживайтесь» ты как мужчина перестал для нее существовать.)
Вероника подошла к режиссеру и уже собиралась сесть, как он зачем-то повторил: