– Владимир, расскажите, как и где проходили съемки митинга на Болотной площади? Насколько я знаю, на самой площади вам снимать не разрешили?
Владимир задумался, припоминая.
У нас прямо как по Достоевскому. (В смысле?) Ну, вроде умно говорим, правильно, да не про то. (А про что надо? Про любовь твою?) Поди знай.
– Нет, не разрешили. Пришлось создавать Болотную с помощью компьютерной графики. В фильме, кстати, есть документальные вставки с реальных московских митингов. Получились такие комбинированные кадры, как в «Форресте Гампе».
– Как интересно!
(Да неужели?)
– Да, любопытно.
(Серьезно?)
– Ваш фильм обвиняют в политической ангажированности. Якобы вы льете воду на либеральную мельницу. Так ли это? И сразу второй вопрос. Есть мнение, что большое искусство должно быть над схваткой, сочувствовать жизни в целом. Вы разделяете это мнение?
(Тебе правда интересно это знать?) Нет. Мне интересно, почему он так и не женился после смерти жены. И почему у него в ванной две зубные щетки. Одиноко ли ему, счастлив ли он. Но о таком нельзя спрашивать. (Да, нельзя. Хотя…) Что? (Ты его больше никогда не увидишь. Так что либо сейчас, либо никогда.) Тогда никогда. (Это очень долго.)
– Я не понимаю, как можно сочувствовать палачам. Это во-первых. Во-вторых, я служу истине, как я ее понимаю, и, если какая-то группа людей, пусть и не всегда адекватных, понимает ее схоже, это не повод отказываться от истины.
(Истина? Совсем с катушек слетел?) Да, высокопарно, но… (Никаких но, это ужас что такое. Быстренько отмой этот пафос самоиронией!) Не хочу. Надоело отмывать. Я говорю о важных вещах, огромных вещах, и пафос здесь уместен. То, что происходит с Россией и со всеми нами, по своему трагизму не уступает Троянской войне, а то и превосходит. Гомеру можно, а мне нет? (Именно! А знаешь почему?) Почему? (Потому что ты – это ты. А Гомер – Гомер.) Наплевать. Мне надоело прикрываться самоиронией, как фиговым листком.
– Ваш фильм в каком-то смысле манифест. По законам жанра смысл манифеста и его язык определяются аудиторией, к которой он обращен. К кому обращаетесь вы?
(Надо было его спросить, что есть истина.) Нет, не хочу его троллить.
– Иногда мне кажется, что я кричу в колодец, иногда думаю, что разговариваю сам с собой. Не знаю. Я христианин, стараюсь ходить перед Богом. Наверное, к нему я и обращаюсь.
(Сначала про истину, теперь про Бога. Да нас засмеют!) Пусть. Что у нас за жизнь, если про истину и Бога стыдно говорить? (Так стыдно говорить. Так!) А как не стыдно? (Я не знаю.) Вот видишь.
– Последний вопрос, Владимир. Если бы вы могли снять какой угодно фильм, какой бы вы сняли? И о чем бы он был?
(Ну и вопрос.)
Владимир встал, прошелся, посмотрел в окно.
(Не отвечай.)
– Он был бы о внутреннем голосе, который становится голосом внешним, при этом как бы оставаясь внутренним. О том, как этот голос преодолевает препоны приличий, стыда, робости, трусости. Как он крепнет, как наливается силой и плывет над этим миром, словно песня. И не то чтобы он говорит правду с объективной точки зрения, но он говорит правду конкретного живого человека, если хотите – говорит человека.
– И что бы он сказал, этот голос?
(Ника…)
– Он сказал бы…
(Затк…)
– Он сказал бы, что вы ему очень нравитесь. Вот так прямо и по-детски, как не говорят взрослые.
– А еще? Что бы он сказал еще?
Владимир замер напротив Вероники, которая встала со стула.
– Будь такой голос возможен, он бы, наверное, позвал вас на свидание.
– Наверное?
– Точно бы позвал. В эту пятницу, в семь часов вечера, куда вам угодно…
– Если б этот голос существовал…
– Жаль, что он не существует.
– Но если б он существовал… К черту все, не хочу играть.
– И я не хочу.
На этом разговор между Владимиром и Вероникой оборвался. Сложно говорить, когда твои губы заняты другими губами. Да и зачем говорить?
(Оставь уже людей в покое. И так понаписал три портянки!) Мне положено. Я, на минуточку, литератор. (Говна-пирога ты, а не литератор. Наедине побыть не даешь. Что за человек? От замочной скважины за уши не оттащишь!) Такой уж человек. Я вообще больной. У меня и справка есть. (Ой, да! В тексты прячешься, как страус в песок, вот и вся твоя болезнь.)
Школа была обычная, то есть неблагополучная, то есть инкубатор для ПТУ. Вадим, статный красивый девятиклассник, не сразу тут осел. Сначала армия гоняла отца-майора по всему Союзу, а потом он вышел на пенсию, и семья поселилась в Морве. В морвинской школе первым делом была еда. Кормили бесплатно, по талонам, как в блокаду. За талоны шла война. Старшие обдирали младших, сильные – слабых. Руководство об этом знало, но, хоть и было руководством, относилось скорее к слабым, а не к сильным. Вадим чувствовал справедливость, как мы с вами ноги, поэтому ни своих талонов никому не давал, ни чужих ни у кого не отбирал.