– Садитесь, Вероника.
Вероника села. Режиссер, помявшись, сел напротив, через стол.
Зачем он два раза предложил мне сесть? Может, у него обсессивно-компульсивное расстройство? (Вряд ли, тогда бы он все по два раза повторял. И снимал бы по два одинаковых фильма.) Глупости. Просто он немного чудаковат. Это так мило. (А знаешь, что не мило? Окурок во рту. Иди уже в туалет. Или проглоти его.)
Вероника взглянула на режиссера, тот смотрел в окно, перебирал пальцами по столешнице и о чем-то думал.
Какие паузы. Видимо, ей неловко, она дичится. (Ну, скажи ей что-нибудь простое и теплое.) Что, например? (Не знаю, ты же режиссер, придумай.) Простое и теплое, теплое и простое…
– Вероника…
– Да?
– На следующей неделе потеплеет. Я смотрел прогноз погоды.
(Что ты несешь, Владимир?! Окстись!)
– Я люблю, когда тепло.
Какой он странный. Или это иносказание? Все равно странный.
– Я тоже люблю, когда тепло. Вообще, этот год за всю историю метеорологических наблюдений…
(Это фиаско, мон шер. Каких, к чертям, наблюдений? Кто их, простите, наблюдал? Смени тему, быстро!) Надо предложение закончить. (Ты не сможешь.) Смогу.
– …обещает быть самым теплым на земле.
– Это из-за глобального потепления?
– Да. Мне Леонардо Ди Каприо рассказывал.
(Уф… Это не иносказание, просто он экологический активист и дружит с Ди Каприо.)
Кофеварка закончила работу. Режиссер встал и как-то поспешно ринулся к ней. (Ди Каприо, значит. Как-то я пропустил эту вашу беседу. Хотя ты молодец. Ди Каприо спасает все, где участвует, даже твои паршивые реплики.) Я волнуюсь, я влюблен! (Вот-вот. Продавщица, официантка, журналистка. Ждем домработницу. Еще, говорят, почтальонши страстные.)
– Владимир Алексеевич, можно воспользоваться вашей уборной?
– Конечно. По коридору направо. И называйте меня Владимир, я еще не в тех летах.
(Кокетничаешь, старый ты сатир?)
Вероника кивнула и пошла в туалет.
(Уборная? А почему не клозет?) Ну, туалет как-то грубо. (А уборная, что, ласково?)
Войдя в туалет, который оказался совмещен с ванной, Вероника быстро закрыла дверь, решительно повернула замок на ручке и бросилась к раковине. Выплюнув останки сигареты и прополоскав рот, она умылась, вытерла лицо полотенцем, отметила наличие двух зубных щеток в стаканчике, коротко полюбовалась на себя в зеркало и… не смогла открыть треклятый замок. (Успокойся. Поверни сильнее. Тогда подергай. Хм… Еще раз.) Не поворачивается, не идет! (Серьезно? Ну-ка!) Не хочет. Господи, что же делать? (Попробуй заколкой, как в кино.) Мы не в кино! (А будто бы в кино. Пробуй!)
Заколка не помогла. Равно как и матерные слова, произнесенные внутрь и чуть-чуть наружу злым шепотом. Отчаявшись, Вероника опустила крышку унитаза и тяжело на нее опала. (Позвони ему.) Телефон на кухне. (Умница.) Какой-то бред! (Кто ж спорит. Что делать будем? На помощь звать? Ау, Владиимиир!) Думай, голова, шапку куплю! Думай. (Ты превращаешься в отца, жалкое зрелище.) Отвянь. (Замку это скажи, неудачница.) Не называй меня так, я сейчас заплачу. (Не надо, тушь потечет. Не хотела говорить, но все же скажу. Знаешь, что о тебе думает Владимир?) Что? (Что ты пришла на интервью, а сама ушла какать. А что еще ему думать? Тебя уже минут десять нет.)
Вероника вскочила с унитаза, всем телом обрушилась на дверь и тут же закричала.
Владимир разлил кофе по двум белым чашкам и аккуратно поставил их на стол. На кухне воцарился первостатейный аромат. Взяв чашку, Владимир сделал маленький глоток и довольно зажмурился. Эх, а хорошо все-таки жить! (Еще бы. Симпатичная журналистка будет брать у тебя интервью, оглаживать и без того обласканное эго, а ты распушишь хвост и два часа проумничаешь, как дурак. Только это не жизнь, так – тщеславие. Гадко должно быть.) А мне и гадко. И сладко, и гадко, как у Вуди Аллена. (Аллюзии не спасают, не выеживайся.) Как ты не понимаешь, либидо и творчество накрепко связаны. Мне надо влюбляться, чтобы что-то рожать. Без этого я – ничто, манекен, гомункул. (Марселю Прусту об этом иди расска…)
– Владимир! Владимир!
Рука режиссера заметно дрогнула, и горячий кофе выплеснулся на халат. Владимир заспешил к Веронике.
– Вероника?! Что случилось?
(Туалетная бумага кончилась.) Ради бога, не остри!
– Дверь не открывается, я не могу выйти!
(Но ты, мой рыцарь, спасешь меня!)
– Замок заедает! Я забыл… я… Сейчас-сейчас! Только нож принесу!
– Спасибо! Извините!
(Уже вижу заголовок: «Как режиссер журналистку из уборной освобождал».)
Владимир убежал на кухню за ножом, вернулся и открыл-таки злосчастную дверь.
– Вы в порядке?
(Господи, она же не в клетке с тигром застряла!)
– Да, спасибо. Мне так неудобно.
(Я не какала, ничего такого!)
– Не стоит, право слово. Идемте пить кофе.
Вероника кивнула. (Скажи – чай, чай!) Отвянь. (Ох, и заштырит тебя, мать!) Нет, я только умнее стану, вот увидишь. (Чует сердце – видеть этого я не захочу.)
На кухне Владимир опять отодвинул Веронике стул. (Ты его специально задвинул, чтобы еще раз отодвинуть, поухаживать?) Да.