Вероника села и поблагодарила его. (Ты же не задвигала стул. Он что, сам его задвинул, чтобы снова для тебя отодвинуть?) Нет, конечно. Просто он педант, не любит незадвинутые стулья.
– Пробуйте кофе. У меня новая немецкая кофеварка, очень ей доволен.
Вероника отпила из чашки и вежливо улыбнулась.
– Вы не против, если я запишу нашу беседу на диктофон?
– Нет, что вы. Правда, на записи у меня неприятный голос. (Будто он вживую приятный, скажешь тоже.)
– К чему это вы?
– К тому, что вы будете потом расшифровывать интервью и много раз его прослушивать. С моим голосом такое акустически тяжело проделать.
– Не волнуйтесь, я профессионал.
(А не профессионалка?) Цыц.
– Это заметно.
(Чтобы не влюбляться в девушку, грубить ей необязательно.) Грубо прозвучало? (С издевкой. Интонационной.)
Вероника посмотрела на Владимира. Он подкалывает меня? (Конечно, подкалывает. Не успела прийти – в уборной застряла. И табаком воняешь.)
Вероника отвела взгляд, разблокировала телефон и открыла список вопросов в блокноте. Владимир брякнул:
– Это заметно.
– Что?
– Когда я сказал «это заметно», я это и имел в виду, без затаенных смыслов, вы и вправду похожи на профессионала.
– Похожа?
– Нет, вы и есть профессионал… ка. Я… просто… сынтонировал… это мне несвойственно… я… Давайте начнем.
– Давайте.
Вероника склонилась над телефоном, пряча улыбку. (Блин, я думала, он крутой режиссер, а он мямля какой-то. Может, он гей?) Заткнись, гомофобка!
– Вы хотели записывать на диктофон.
– Ах да! Я его в сумочке забыла, сейчас принесу!
(Профессионал!)
Вероника сходила за диктофоном, вернулась и включила запись.
– Владимир, предлагаю начать с актуального.
– Хорошо.
– Ваш последний фильм с широким названием «Власть» исследует темные стороны человека, в каком-то смысле препарирует механизмы стыда, совести, сексуальности, и в то же время он остросоциальный, мы без труда угадываем в нем современную Россию с ее геронтократией, пытками, однопартийностью, ура-патриотизмом. Почему вы перенесли время действия в будущее, а Россию обозвали Снеговией? Это попытка уйти от государева гнева? Или…
Владимир задумался, помрачнел, отпил из чашки.
Вероника преувеличенно уставилась в телефон. Господи боже, я его обидела! Без пяти минут узник совести, а я… (Что – ты? Нормальный вопрос. Только не вздумай извиняться, вечно ты со своими сопельками.) Не в них дело! Вопросы придумал редактор, вот они и звучат чуждо, холодно. Я бы спросила – вы боитесь? Или – вам страшно? А не всю эту длиннющую хренотень! Пыльные слова, пыльные! (Не ной. Не нравятся вопросы – задавай свои.) А что я редактору скажу? Да меня уволят! (Какая ты хитрая. И сладкого ей, и соленого. Нет уж, выбирай, голубушка!) Это мамино слово! (Да хоть бы и ее.)
– Хороший вопрос, Вероника. Изначальный сценарий не предполагал перемещений в будущее, однако на них категорически настояли продюсеры. Я виню в этом не столько политический режим, сколько самоцензуру. Пришлось пойти этому требованию навстречу, иначе бы фильм не профинансировали. Еще я захотел сделать историю не просто историей на злобу дня, а чем-то вневременным, глубоко символичным, универсальным. О том, насколько это получилось или нет, судить, как вы понимаете, не мне.
Вероника глотнула кофе и мучительно покраснела.
– Вам страшно?
– Да. Особенно после чтения новостей.
– А за себя?
– Конечно. Но страх очень утомительное чувство, я не могу испытывать его долго. Хотя российская действительность может приучить и к этому.
(Володя, придержи коней. Не стоит быть настолько откровенным.) А я хочу. (Ты пытаешься ее очаровать, подкупить своей якобы бесхитростной искренностью. Не надо, не стоит.) Ты ошибаешься. Хочешь, я прямо сейчас перескажу ей то, что ты мне вменяешь? (Володя, Володька, Володенька! А давай начистоту?) Ну, давай! (Ты, Володя, трус. Замшелый отчаянный трус-трусишка. Жена твоя давно умерла, но ты все равно чувствуешь себя виноватым, стоит только тебе испытать к какой-нибудь девушке чувства. И ты боишься стать предателем в собственных глазах. Боишься свалиться со своей высокоморальной колокольни, потерять свою жертвенность, которой ты любуешься с кайфом мазохиста. Даже щетку зубную выкинуть не можешь. Отсюда все твои платонические любови, никогда не приводящие к действиям. Хотя ты лучше меня знаешь, что «кто смотрит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с ней в сердце своем».) Я тебя не понимаю. То ты не хочешь, чтоб я в нее влюблялся, то называешь меня трусом за то, что я бездействую. (Володь, ты идиот? Я не хочу, чтобы ты влюблялся, потому что твоя влюбленность никогда ни к чему не приводит, кроме эротических фантазий, тоски и постылых рассуждений: «А что было бы, если б я все же решился?» Ты либо действуй, либо не влюбляйся. Или штаны надень, или крестик сними.)
– Владимир, вы здесь?
– А? Да! Простите, задумался.
(Спроси его – о чем.) Это неприлично. У нас интервью, у меня вопросы. (Чушь! Сколько можно жевать эту политоту?! Тебе же интересно, так спроси, будь смелой!) Это не смелость. Это… я не знаю. Отвянь. У нас серьезный разговор.