Однажды он сидел в столовой, ел и от нечего делать разглядывал одноклассников, которых про себя называл «персонажами». Одним из персонажей была конопатая, с лицом ящерки, бледная и худая девочка из 7 «З» (о литере гласила табличка на ее столе). Она сидела над чужими, сдвинутыми в полукруг тарелками и ела пальцем крошки. Раз – и в рот, раз – и в рот. Повинуясь чему-то, что ниже небес, но превыше кровель, Вадим подошел на кассу, достал стольник, приготовленный на сигареты, купил гречку, котлету, весенний салат, булочку и компот, водрузил все это на поднос, подошел к девочке, сел, пододвинул ей и коротко сказал: «Ешь». Девочка замерла, действительно, как ящерка – одной шеей слегка подалась вперед и будто бы ощупала носом воздух. Посмотрев на Вадима так, словно он насмехается, словно сейчас отберет, она схватила ложку и принялась набивать рот, не сводя глаз то ли с мучителя, то ли с благотворителя. Вадим отвернулся и стал смотреть в окно, где хозработники развешивали на столбах гирлянды, готовя футбольное поле к дискотеке осени или к началу учебного года. Девочка доела, залпом выдула компот, нечаянно рыгнула, извинилась, сказала: «Я – Мария» – и пулей вылетела из-за стола. Вадим собрал тарелки на поднос и унес их на стол грязной посуды.
С тех пор Вадим не курил. Каждый день он покупал Марии еду, и они вместе ели, сначала молча и дичливо, потом словоохотливо и тепло. Надо сказать, благотворительность Вадима оказалась чем-то вроде камня, брошенного в озеро, – от него разошлись круги. Пацаны считали, что новенький шалашовку прикармливает, а она на клыка берет. Пацанессы стыдили Марию, мол, за еду продаешься. И лишь немногие подозревали в этом что-то теплое и высокое, чего в них самих было мало. Мария же влюбилась. Лучшей минутой ее жизни стала минута, когда Вадим шел к ней с подносом. Она считала его шаги, а в животе все-все крутилось, но не от голода, а от какой-то тревоги, от приближения чуда, будто снова детство, и папа никуда не ушел, и утро Нового года, и она, босая, бежит в большую комнату под елку разворачивать подарки.
Пацанессы говорили, что ему это скоро надоест, что наступит день и он не подойдет, и Мария всякий раз боялась, что вот он этот день – наступил. Но Вадим садился напротив, они ели и улыбались, как будто за их улыбками и мира нет.
На дискотеку Мария надела мамины туфли и платье. Туфли были большими, красными и на толстом каблуке. Платье прикрывало колени, оголяло плечи, имело внушительную брошь и отливало бордовым. Накрасившись самостоятельно, Мария посмотрела на себя в зеркало и расхохоталась. А потом расплакалась. Утерев слезы, она надела кеды, джинсы и ветровку и пошла на дискотеку, уже сильно опаздывая.
Вадим пришел в обычной одежде и искал глазами Марию, когда на дискотеку ворвалась банда пацанов из соседнего района Железнодорожного. Началась сумбурная драка, катавасия, в эпицентре которой оказался Вадим. Когда тебя бьют, начинаешь бить в ответ, пусть и не понимая причин происходящего. Железнодорожники проигрывали. Вдруг один из них вытащил револьвер и шесть раз истерично выстрелил вокруг себя. Одна пуля попала Вадиму в ногу, одна – в мошонку. Скорая увезла Вадима из жизни на два года. Ни шесть операций, ни «дикобраз» Илизарова не смогли привести его в норму.
Без ступни и с мешочком для мочи, привязанным к животу, Вадим вернулся на футбольное поле, опираясь на локтевой костыль. Сел на лавку. Мария навестила его один раз, но он прогнал ее, как прогонял от себя всех, больше не чувствуя себя человеком.
Вадим сидел на лавке. Мимо шла девушка. Вадим мгновенно узнал повзрослевшую Марию. Она тоже его узнала. Мария была пьяна.
Мария: О, привет. Тебя выписали?
Вадим: Как видишь.
Мария: Я на пати иду. Пошли?
Вадим: Что за пати?
Мария: Пати на хате. Мне мефедрон дают и пялят в два смычка. Хорошо попросишь – посмотреть дадут. О, я ж себе наколку сделала! Зацени.
Мария спустила спортивные штаны, и Вадим увидел дельфина на поросшем рыжими волосами лобке. Из его глаз брызнули слезы. Это было невообразимо. Тут же, на лавке, он умер.
Мария взяла его за щеки и заставила посмотреть на себя. Ты чего, сказала она, мы все тут грязные ходим, а вот пройдем сквозь озеро-нож и чистыми станем, чтобы жить всегда. Вадим вгляделся в лицо Марии. Одутловатость щек исчезла, они превратились в белые греческие стены, подпирающие высокие скулы. Вместо поля лежало гладкое и белое, как рублевая монета, озеро. Вадим ощутил жар в ноге. Увидел большой палец, которого не видел с ампутации. Легко пошевелил им. Мария потянула его за руку. Ну, побежали, чего ты?! И они побежали. И с разбегу, разбросав серебряные брызги, нырнули в озеро.