Трехэтажное здание девятнадцатого века встретило меня высоченными потолками и сыростью, чрезмерной даже для Петербурга. Гул моих шагов под этими сводами звучал особенно жалко и одиноко. Право, было во всем этом что-то достоевское, неизбывное, будто я пришел сюда не лечиться, а не знаю зачем, но уж точно не лечиться. Побывав у главврача Янушко, человека старого той старостью, какую некоторые люди, а Янушко был из них, путают с мудростью и ошибку эту пестуют, я отправился в палату. Там я познакомился с двумя пациентами – Эдгаром и Колей. Эдгар был двадцатисемилетним армянином с длинными вьющимися волосами. Примерно таким я представлял себе Байрона, вздумай тот родиться в Ереване. Эдгар окончил СПбГУ, свободно говорил по-английски, а всем писателям предпочитал Уэльбека. В клинику его привела, с одной стороны, тревожность, которую он особенно испытывал после курения марихуаны, а с другой – некоторая заморозка чувств, отчего в иные минуты он походил на Янушко, хоть и годился ему чуть ли не в правнуки. Про себя я окрестил Эдгара «юным старичком», однако вполне его уважал, чтобы водить с ним дружбу и беседовать о литературе. Вторым моим сопалатником был Коля. Двадцати трех лет от роду, он был бледен, высок и красив той красотой, в которой даже при большом желании не удастся отыскать слащавости… Если б кто-то догадался наградить прическу Эдгара Колей или Колю прической Эдгара, получился бы вылитый Байрон, один в один.
Дни наши проходили размеренно, то бишь регламентированно. Подъем, завтрак, аппарат дарсонваль, душ Шарко, сомнительные ванны, потом обед, кружок психотерапии, свободное время, как правило, за просмотром какого-нибудь «Полета над гнездом кукушки», ужин и отход ко сну. Янушко прописал мне «Карбамазепин» и еще что-то, наименовать которое отказался. Покой мой был тем более полным, что я отказался от сотового телефона, оставив его жене. Уже на третий день я заметил, как исчезла из меня внутренняя суета, которой так легко страдать, с утра до вечера находясь в интернете. Известно, интернет – примета времени, а всякое время уподобляет человека себе, и лишь немногим удается этого избежать и не стать уподобленным. Благодаря клинике неврозов, умной компании и отсутствию телефона мне удалось разорвать этот порядок моей жизни. Я снова начал читать книжки, но от письма даже стишков решительно воздерживался, тренируя свой ум не реагировать на мысли и позывы к этому. Наконец на меня снизошел покой, когда минуты перестали нестись вскачь, а потянулись осмысленно, все чаще отличаясь друг от друга то чувством, то сутью, то беседой, то внешним каким событием. Через три недели я преобразился и ощутил в себе прежнюю силу, утвержденную верой в то, что мне по силам совладать со своими сердцем и головой, одолеть все зависимости и стать уже тем человеком, каким я хотел быть. Помню, я хотел продлить этот покой, чтоб лучше укорениться в новом себе, продлить еще хотя бы на два-три месяца, благо правила клиники вполне это позволяли. Я как раз шел в кабинет Янушко, чтобы обсудить с ним это, когда встретил Ольгу. Она была выше меня на полголовы, с черными, как ночь, волосами, короткой мальчишеской стрижкой и бледной, будто матовой, кожей. Особенно же меня поразила ее длинная шея, не длинная в смысле дисгармонии, а как раз наоборот, придающая ее облику штрих какой-то незавершенности, как перспективы, как обещания чего-то большего, чем видимое. Ее лицо с зелеными, как у моей жены, глазами, правильными и – одновременно – гордыми и ранимыми чертами, нос с едва уловимой горбинкой, упрямый, чуть тяжеловатый подбородок сообщали всему этому ансамблю какое-то нездешнее выражение, необъяснимое, но врезающееся в память накрепко. Раз увидев такое лицо, невозможно его забыть и, как оказалось, невозможно о нем не думать. Там, в коридоре, Ольга тоже замерла и уставилась на меня. Между нами повисла какая-то хрупкая хрустальная тишина, которую мы оба боялись обронить на пол неосторожно брошенным словом. Это мгновение, если это было мгновение, рассеяла медсестра с постельным бельем, чуть грубо пригласившая Ольгу в палату. От ее голоса мы с Ольгой очнулись и со смущением посмотрели друг на друга, но глаз не отвели. Молчание вдруг сделалось лишним.
– Я – Паша.
– А я Оля.