– Простым одноклеточным организмам, – сказала Петрова, – требуются миллиарды лет, чтобы эволюционировать в животных, тем более разумных, и если за эти миллиарды лет хоть раз что-то пойдет не так – например, сверхновая, черная дыра или солнечная вспышка. Все. Никого нет. Не исключено, что жизнь развилась только на одной планете. Почти невозможно, чтобы жизнь вообще зародилась.
– И все же мы здесь.
– Потому что космос чертовски велик. Он настолько гигантский, что даже невероятно невероятные вещи в конце концов происходят. Земля была полной случайностью.
– И тем не менее. Если случайность произошла один раз, то она может произойти снова.
– Вот только доказательств этому нет. А мы искали. Мы искали везде. Если бы существовали другие разумные виды, разве мы не нашли бы их?
– Как вы сказали, космос очень, очень большой. Вещи, находящиеся на далеком расстоянии, очень трудно разглядеть. Мы изучили сотни планет вокруг десятков звезд. Но в сравнении с количеством звезд в Галактике это как капелька росы в сравнении с огромным океаном.
Петрова вздохнула.
– Мы бы что-нибудь увидели. Мы бы услышали сигналы. Они бы попытались связаться с нами.
– Вы так уверены, что они хотят этого? – спросил Чжан.
– Да! Если они такие же, как мы, если им хоть немного любопытна Вселенная – а я думаю, разумный вид должен быть любопытным, – они должны хотеть знать, не одиноки ли.
– Если только у них нет веской причины молчать.
– Какой причины?
– На этот вопрос есть много ответов, – вздохнул Чжан. – Как и на вопрос, почему мы до сих пор не встречали разумных инопланетян. Многие из возможных ответов вращаются вокруг так называемой гипотезы Великого фильтра. Это идея о том, что разумная жизнь развивается постоянно, что она распространена во Вселенной. Но прежде чем какой-либо вид успеет начать колонизацию Галактики и вступит в контакт с нами, он… исчезает. Отфильтровывается. Есть и много других теорий. Одна предполагает, что разумные виды по своей природе параноики. Каждый раз, когда один разумный вид встречает другой, независимо от того, насколько добрые изначально у них намерения, они в конце концов начинают войну. Виды доводят друг друга до вымирания.
– И вы верите в эту теорию? – поинтересовалась она. – Что эти инопланетяне убили колонистов Титана, потому что у них была паранойя? Что они боялись нас? – Она сделала паузу, прежде чем продолжить. – Вы сказали, что они намеренно убили всех на Титане. Значит, вы думаете, что мы в состоянии войны? И Надзор скрывает тот факт, что мы воюем с инопланетянами?
Это было совершенно нелепо. Чжан, к ее радости, не сказал «да», зная, что она никогда не поверит в такую абсурдную вещь. Но его ответ не очень-то обнадежил:
– Это не было похоже на войну. Возникло ощущение, что меня прижали к стеклу. Под микроскопом. Как будто огромное космическое око смотрит на меня сверху вниз. Судит меня. Как будто я всю жизнь был невидимкой, маленьким и незначительным, а теперь, впервые, меня увидели.
Она заставила себя успокоиться. Не стоит тратить кислородный запас скафандра.
– Вы говорите, – не удержалась от колкости она, – как религиозный фанатик. Не как ученый. А как человек, пытающийся оправдать свою веру.
Он легко рассмеялся. Она не знала, что показалось ему таким смешным.
– Думаю, это справедливо, – сказал он.
«Персефона» по мере приближения к ней начала приобретать очертания и детали. Сначала шарообразная масса криоустановки, затем вытянутые двигатели – выключенные, абсолютно темные. «Персефона» никуда не собиралась улетать.
Вскоре Чжан смог разглядеть место назначения: главный пассажирский шлюз в кормовой части. Еще ближе – и он увидел тела. Целая куча человеческих останков, неподвижно висящих в пространстве.
– Что… что здесь произошло?
Даже на расстоянии было видно, что они долгое время находились вне корабля. Недели, месяцы – кто знает сколько, но смерть наступила некоторое время назад. Задолго до того, как корабль-колония начал сражение с «Артемидой».
– Зачем им… зачем кому-то…
– Мы справимся, – сказала Петрова и заглянула ему в глаза. Он отвел взгляд, но это означало посмотреть на тела. Впервые увидеть их по-настоящему.
Столько страданий. Как врач, он должен был привыкнуть к этому. Чтобы лечить людей, испытывающих боль или страдания, нужно научиться не обращать внимания на их муки. Смотреть на тела как на машины, которые просто сломались и нуждаются в ремонте.
Однако врач никогда не теряет эмпатии. Он учится откладывать ее в сторону на некоторое время, но не может от нее избавиться. По мере того как тела приближались, по мере того как пространство между Чжаном и облаком из тел уменьшалось, он заставлял себя дышать ровно.
