На кладбище Гройсман тоже ходил все реже. Во-первых, он там как-то заблудился. Совершив традиционный обход, направился домой привычным, как ему казалось, маршрутом. В какой-то момент обнаружил, что третий раз оказывается у могилы Бронзовицера. Пытаясь понять, давно ли ходит кругами, посмотрел на часы. Но часов на запястье не было. Расстроившись потере, отправился на поиски. И вскоре окончательно потерял ориентиры. Осознав, что произошло, не на шутку перепугался. Представил, как укладывается спать на чьем-то холодном гранитном надгробии. Чуть не расплакался… Дорогу он тогда нашел. Но, опасаясь, что такое может повториться, на кладбище стал ходить реже.
Была и вторая причина. Как-то Гройсману приснилось, что он говорит с Ривой. Жена упрекает его в том, что он редко приезжает на ее могилу. Проснувшись, он подумал, что Рива права. Это действительно несправедливо: часто ходить на винницкое кладбище и редко посещать райгородское. После того сна Гройсман целый день размышлял, как следует поступить. Вечером принял решение: пока в Райгород не съездит, на винницкое кладбище не пойдет. Но поездку приходилось все время откладывать. То спина у него разболелась, то погода неподходящая.
В конце концов Лейб решил, что дождется Сему, и тогда они съездят вместе.
Также Гройсману в последнее время часто снилась сестра. В очередной раз она приснилась ему за несколько недель до пятнадцатой годовщины смерти. В том сне Лея с маленькими сыновьями гуляла по цветущему яблоневому саду в Ярошенке. Светило солнце. Пели птицы. Лея по очереди брала сыновей на руки и подносила личиками к цветущим веткам. Сунув носы в благоухающие бело-розовые соцветья, мальчики смеялись. Совсем как взрослые качали головами и важно говорили: «А!»
Не склонный к рефлексиям и суевериям, Гройсман, может, и не обратил бы на тот сон особого внимания, если бы в последнее время часто не вспоминал о конфликте, который много лет назад произошел между Леиными сыновьями в день ее похорон.
Где это видано, всякий раз думал он, чтоб, подстрекаемые двумя дурными бабами, неумными алчными женами, два родных брата столько лет друг другу руки не подали, не позвонили, не спросили друг у друга, как здоровье, как дети, нужна ли помощь? Не понимает он этого! Также он не понимает, как можно – годами! – есть, спать, работать, развлекаться – и не найти времени приехать к маме на могилу. Каждый год – один из Сибири, другой из Израиля – звонят ему и спрашивают, как – там! – дела. Не покосился ли памятник, не ржавеет ли ограда… И говорят: «Может, денег прислать? Вы не думайте, дядя Лева, деньги есть!» Деньги у них есть, ты ж понимаешь! А мозги?! А сердце?.. «Если бы Лея все это слышала, – сокрушался Гройсман, – она бы в гробу перевернулась!»
Рива, когда была жива, несколько раз пыталась племянников помирить. Но кто ее слушал! А если уж она не смогла, разве он сможет? Но и как есть оставить нельзя. Ему уже девяносто два. Никто, как говорится, не знает, сколько суждено, но может ли он спокойно умереть, не оставив мира в семье? Что он там Лее скажет? Может, позвонить этим балбесам, рассуждал он, попросить приехать? Что-то такое сказать, чтоб оба явились. Сказать, что памятник упал, ограда сломалась, нужно ремонт делать… И повод есть – мамин йорцайт[84]. Приедут, увидят друг друга, сердце дрогнет и – даст Бог! – помирятся! У мамы-то на могиле! Заодно и он приедет. Найдет силы. Ради такого дела – точно найдет! В конце концов, может, это последнее важное дело, которое он должен сделать в жизни.
С того дня, когда Фира и Сима поругались, а их мужья чуть не подрались, прошло действительно много лет. Все эти годы двоюродные сестры Фира и Сима не общались. Их мужья, родные братья, тоже ни разу не пожали друг другу руки, не созванивались и не переписывались. Поседели их головы, и обозначились морщины на лицах. Смутно припоминая своих двоюродных братьев и сестер, повзрослели их дети. Давно разбилась посуда и истлело белье, которые когда-то делили их жены после смерти свекрови. И даже разделяли их уже не три троллейбусные остановки, как когда-то, а семь часов лету между суровой Сибирью и солнечным Израилем. И стали они друг другу чужими. И не осталось у них ничего общего – ни любви, ни теплоты, ни памяти. А только тщательно оберегаемые гнев и обида.
Но все же в каком-то дальнем уголке их сердец, как слабый уголек в остывающей печке, тлела боль от того, что никак не удается доехать до маминой могилы. Поэтому каждый и думал, что, может, прав был дядя Лева, когда звонил в последний раз? О том, чтоб помириться, конечно, речи быть не может, но к маме на могилу съездить нужно…
И вот Симкин в Сибири, а Фиркин в Израиле, не сговариваясь, решили отправиться в Райгород. День для посещения тоже выбрали один и тот же – годовщину маминой смерти, как дядя предложил. (О том, что дядя говорил с обоими, братьям почему-то даже в голову не пришло.)
– Я быстро! – сказал Симкин жене. – Туда и обратно.
– Если уж так приспичило… – пожала плечами та, – ладно, куплю тебе билеты. Но помни, из близких у тебя – только я!