В этот самый момент Фира, прикинув, сколько шекелей у них отложено на отпуск, недовольно посмотрела на мужа и сказала:
– Ты мое мнение знаешь. Только из уважения к дяде…
– Тов[85], – ответил Фиркин и позвонил в «Эль-Аль» заказать билет до Киева.
После того разговора с дядей у каждого из племянников составился один и тот же план. Утром он прилетает в Киев. Берет такси и – в Райгород, на кладбище. Там встречается с дядей, ремонтирует памятник, красит ограду. Оставляет дяде денег. (Дядя, конечно, не нуждается, но для очистки совести нужно оставить!) Вечером того же дня возвращается в Киев и – домой.
После разговоров с племянниками Гройсман тоже составил план. В Райгород он выедет накануне. Переночует в синагоге. (Он слышал, что после ремонта там открыли гостевой дом.) Утром помолится и пойдет на кладбище. Зайдет к Риве на могилу, потом сядет на скамеечку у Леиного памятника и будет ждать племянников. Кто приедет первым, он не знает, да и не имеет значения. Он этого, первого, обнимет и скажет ему:
«Молодец, что приехал! Ты не сомневайся, мама твоя все видит! Смотрит на тебе с неба и говорит: “Спасибо, сынок!”» – «И вам, дядя Лева, спасибо, что надоумили, – ответит племянник. – Не прав я был…» – «Дело прошлое! – скажет Гройсман. – Не будем вспоминать! Давай тут потихоньку порядок наведем, а потом… помолимся!» – «Так я же не умею…» – скажет племянник.
«А я тебя научу!» – ответит ему дядя.
И наведут они порядок и станут молиться. «Барух ата Адонай…[86] – начнет он на иврите и скажет племяннику: – Повторяй!» И тот станет повторять. А дальше Гройсман будет говорить на идише, они все равно не понимают. И получится, что это не он, Гройсман, молится, а этот шлимазл[87] безмозглый.
А молитва его будет такая: «Прости меня, дорогой Бог, за душевную черствость и неуважение к маме! Прости меня, дурака, что столько лет родного брата знать не хочу! Что жену свою глупую слушаю, а своего мнения не имею! И научи меня, дорогой Бог, как помириться с братом, который вот-вот должен приехать! И дай мне сил больше с ним не ссориться. И обещаю Тебе, что я никогда больше не буду такой поц, как был до сегодняшнего дня!»
И только племянник закончит повторять, как Гройсман все ему и переведет. Глаза у племянника сделаются удивленные. А Гройсман скажет: «А я-то тут при чем?! Это ты сам с Богом разговаривал! Напрямую, как говорится. Бог тебя услышал – и простил». И тогда племянник растерянно разведет руками и… заплачет.
А в это время – раз! – и приедет его брат. Увидит мамину могилу, старого дядю и родного брата со слезами на щеках. Растрогается и тоже заплачет. И обнимутся они и будут так стоять, похлопывая друг друга по плечам. А он, Гройсман, будет стоять рядом и улыбаться.
А потом они возьмут такси (пусть не переживают, Гройсман сам заплатит!) и вместе поедут в Винницу. И приедут к Гройсману в дом. И сядут за стол, и выпьют, как когда-то. (Он отоварил талоны на водку за три месяца, так что пусть не переживают!) И вспомнят маму Лею и тетю Риву. А потом… А что потом, Гройсман еще не придумал. Решил, там видно будет. Лишь бы приехали!
В какое время прилетают, они ему, правда, не сказали, но подтвердили, что точно будут. Оба.
Симкин из Сибири, а Фиркин из Израиля прилетели в Киев в один и тот же день, ранним утром, с разницей в полчаса. Не встретив друг друга, взяли такси и уехали в Райгород. Отправлявший их диспетчер сильно удивился, когда с разницей в несколько минут два пассажира сообщили, что едут в одно и то же место – Райгород в Винницкой области – и что машина им нужна на целый день, туда и обратно.
Когда братья выезжали из Киева, Гройсман уже читал утреннюю молитву в Райгороде. Миньяна не было. Голуби, летающие под мавританскими сводами старой, построенной еще в XVI веке синагоги, прицельно гадили на трех стариков и юного, недавно прибывшего из Америки любавичского хасида Шломо Беленького, который тем утром был хазаном[88].
Гройсман хотел поговорить со стариками, но один ничего не слышал, другой не ответил на приветствие, а третий вообще не понимал, где находится. Шломо Беленький, как быстро выяснилось, в собеседники тоже не годился. Ни русского, ни украинского он почти не знал, а когда Гройсман заговорил на идише, тоже виновато улыбнулся. Махнув рукой, Гройсман достал из кармана старый потрепанный молитвенник, раскрыл его наугад и принялся читать.
Чувствовал он себя отвратительно. Накануне из-за тряски и запаха бензина в автобусе у него разболелась голова. Поскольку гостевой дом при синагоге еще не открыли, спать пришлось на лавке в молельном зале. Болели бока, ныла затекшая шея. От кислого, въевшегося в стены еще со времен соко-морсового завода запаха резало глаза. К утру голова разболелась еще сильнее.
Помолившись, Гройсман вышел на свежий воздух и потихоньку пошел на кладбище. В руке его было ведро с тряпками, кистью и банкой черной краски. Как назло, сразу начался дождь. Дорога сделалась скользкой. Ботинки отяжелели от налипшей глины. Пиджак промок. Штаны липли к коленям.