Гройсман их разговора не слышал. Дописав заявление, аккуратно, даже почтительно, положил его на стол, глянул на часы и, попрощавшись, вышел.
В это время, разминая затекшее тело и брезгливо огибая лужи, на кладбище через центральный вход вошел Фиркин. В голове его зазвучал мотив забытой песенки: «А на кладбище все спокойненько, ни слыхать никого, ни видать…» «Что за бред! – мелькнула мысль. – Совершенно не к месту! Хотя кладбище оно и есть… Господи, о чем я думаю?! Я должен быть печальным, а у меня песни в голове. Так! Нужно сосредоточиться, настроиться! До конца квартала, направо и – третья от поворота…» Сделав скорбно-торжественное лицо, Фиркин свернул направо и увидел, что у маминой могилы кто-то стоит.
«Дядя!» – решил он и, сняв темные очки, прищурился.
«Дядя?» – услышав звук приближающихся шагов, подумал Симкин и обернулся.
Через мгновение, отказываясь верить в происходящее и в онемении раскрыв рты, братья стояли друг против друга. «Он?!» – пронеслось в голове у Фиркина. «Не может быть!» – подумал Симкин. И каждый мысленно: «Как он постарел…»
Сквозь кроны старых лип светило солнце. Пели птицы. С деревьев капало.
– Это ты?! – не узнавая собственного голоса, спросил Симкин. – Что ты здесь делаешь?
– А ты? – с вызовом ответил Фиркин.
– Меня дядя вызвал. Попросил приехать. Сказал, что памятник упал. Я приехал, а он – стоит. А еще…
– И мне то же самое сказал, – не дослушав, сообщил Фиркин. – Еще он про ограду говорил, но что-то я ее не вижу. А она вообще была? Не помню…
– И я не помню…
Повисла пауза. Пытаясь ее чем-то заполнить, братья принялись раздвигать траву, будто искали в ней ограду. Обнаружив, что она срезана, стали оглядываться по сторонам.
– Может, у них тут новые правила, ограды запретили? – предположил Симкин.
– Как у нас в Израиле, – сказал Фиркин, – или в Европе…
– Не знаю… – пожал плечами Симкин. – Я за границей не был…
Фиркин с сожалением посмотрел на брата. Хотел отпустить какую-то шутку. И вдруг увидел перед собой не мужчину с седыми висками, а маленького мальчика, смешного и ласкового братика. И сам не заметил, как ироничная ухмылка на его лице сменилась теплой улыбкой. Увидев ее, Симкин тоже улыбнулся. И тоже почувствовал, что смотрит на брата так, как смотрел когда-то в детстве – с восторгом и безмерной, переполняющей сердце любовью. И видит не надменного, по-заграничному одетого человека, а доброго и сильного брата, с которым в далеком детстве вместе делал уроки. Сам себе удивляясь, Симкин выдохнул, сделал жест, какой делают люди, только что принявшие важное решение, шагнул навстречу и сказал:
– Как ты, брат? Как ты жил все эти годы?
Фиркин почувствовал, как в его горле собирается комок. Ему вдруг остро захотелось обнять брата и рассказать, как он жил – год за годом. Раскрыв объятия, он тоже сделал шаг навстречу… и замер. Остановила его мысль о том, что, если он сейчас обнимет брата, то нарушит собственные принципы. «Столько лет сохранять твердость духа и дать сейчас слабину? – подумал он. – Да не бывать этому!» Остановившись, он опустил руки, нервно сглотнул и сказал:
– Тебя это не касается!
Будто ударившись о невидимую преграду, Симкин тоже опустил руки и закрыл глаза. И тут же вспомнил, что брат всегда был вспыльчивым. Подавив обиду, мягко улыбнулся и вымолвил:
– Ну хорошо… Хочешь, я первым расскажу?
– А это – меня не касается! – отрезал Фиркин и, обогнув брата, как фонарный столб, отошел в сторону и отвернулся.
Говорить больше было не чем. Ошеломленный Симкин смотрел в одну сторону, непоколебимый Фиркин – в другую. Оба думали, что день покаяния не задался. И виноват в этом, несомненно, дядя, который все это придумал, а сам не приехал. И что теперь делать? Памятник ремонтировать? Так он цел. Ограду красить? Так ее нет. Остается постоять на могиле, вспомнить маму и – разойтись. «А то опять этот слюнтяй мириться станет», – подумал Фиркин. «Права была моя Сима, – пронеслось в голове у Симкина, – нет у меня близких родственников…»
Фиркин подошел и прижался лбом к гранитному памятнику. Прочитав, будто подсказку, эпитафию, пробормотал: «Прости, мама! Ты всегда будешь в моем сердце!» После чего приготовился заплакать. Но слез не было. А было глухое раздражение от того, что его, Фиркина, – обманули. «Сумасшедший старик, – думал он, – хотел меня вокруг пальца обвести! Да и братец хорош… Права была Фира, незачем было приезжать». Постояв так еще минуту, Фиркин поднял голову, театральным жестом тронул уголки сухих глаз и, не попрощавшись, направился туда, откуда пришел, – к выходу.