Только он закончил, полупьяные краснолицые могильщики быстро забросали могилу кусками мерзлой глины. Над кладбищем удивленно – поскольку здесь уже давно никого не хоронили – кружились и каркали вороны.
Через пять минут все было кончено. Под крики птиц и завывание ветра немногочисленные провожающие потянулись к выходу. Торопливо, чуть не расталкивая друг друга, забрались в теплый автобус и отправились в столовую, чтоб немножко выпить, закусить и помянуть покойника.
Но если бы они не так сильно торопились, если бы на мгновение задержались, то наверняка бы услышали, как в шуме ветра и беспорядочном карканье ворон слышится адресованное им последнее напутствие Лейба Гройсмана: «Гэй гезинтэрэйт».
Квартиру, где жил Гройсман, после его смерти купил Розин сын Аркадий. Первая скрипка в знаменитом московском оркестре, он много гастролировал, неплохо зарабатывал. Когда мама овдовела, звал ее в Москву, но она отказалась. Сын искал возможность сделать для мамы что-нибудь полезное. Например, улучшить жилищные условия. Он даже придумал тайный план – выдать маму замуж за старика-соседа, чтоб после его смерти маме досталась его квартира. Подговорил кого-то в общине предложить это Гройсману, но план тогда не сработал. Аркадий подумал, что не страшно, у него есть деньги, он подождет и купит. И – дождался. Прорубив дверь в стене, две квартиры объединили.
В комнате, где у Гройсманов была гостиная, сделали просторную спальню. Чтоб маме легче дышалось и крепче спалось. Но Роза сказала, что спать там не станет. Она бы вообще предпочла на новую половину не заходить. «Почему?!» – искренне недоумевал сын. Роза сказала, что, если ему не понятно, то и объяснять незачем. Сын обиделся, он хотел как лучше.
Взаимное непонимание могло бы затянуться, но вскоре исчез повод. Аркадия пригласили преподавать в консерватории Гамбурга. О том, чтоб оставить маму в Виннице, не могло быть и речи. Тем более что в этот раз Роза и не возражала. Сказала, что все вокруг уезжают, что ж ей одной тут оставаться! И переехала в Германию. Примерно в то же время из Винницы уехала и Софа.
Ее сын женился. У невестки были родственники в Америке. Они и прислали приглашение. Так Софа оказалась в Нью-Джерси. Активная и деятельная, она быстро адаптировалась к новой жизни. Даже весьма сносно заговорила по-английски. Успевала не только нянчить внуков и помогать детям, но и стала активным членом местной эмигрантской общины. Организовывала мероприятия, участвовала в дискуссиях, давала интервью о жизни евреев в СССР. Какой-то американский режиссер снял ее в документальном фильме об истории еврейских местечек. Во время съемок Софа, среди прочего, рассказывала о дальнем родственнике Гройсмане из Райгорода. Как пример, что все было не так плохо. Но автор посчитал, что эта часть не вписывается в его замысел, и в фильм ее не включил.
Оказавшись по разные стороны океана, Роза и Софа иногда созванивались. Говорили о нелегкой эмигрантской судьбе, об успехах детей и внуков. Их разговоры всегда заканчивались примерно одинаково. «Тысячу раз спасибо Америке!» – говорила Софа. «И Германии! – соглашалась Роза. И добавляла: – Но все равно там было неплохо… Помнишь, какие пэрцы готовила тетя Рива?»
Несмотря на то что в конце 80-х многие евреи из Союза уезжали, Симкин решил остаться в Сибири. Дожив до соответствующего возраста, сразу вышел на пенсию. Стал проводить много времени на даче. Его жена увлеклась садоводством и огородничеством. Научилась выращивать экзотические для сибирского климата овощи и фрукты. Муж ей во всем помогал – вскапывал огород, окучивал ягоды, обрезал кусты и фруктовые деревья. Урожаи превосходили ожидания. Сима увлеклась домашним консервированием. Симкин не расставался с закаточным ключом. Оба страшно гордились плодами своего труда. Угощая соседей, приговаривали: «Попробуйте нашу клубничечку! И как вам наш крыжовничек? А что скажете за синенькие?» Соседи удивлялись, недоумевали, как Симкины вырастили такой невиданный урожай. Интересовались, может, есть какой-то секрет? Симкин рассказывал про маму, дядю, овощную лавку и генетическую память.
Однажды, в день очередной годовщины со дня смерти мамы, Симкин проснулся с мыслью, что хорошо бы посадить на участке орех, точнее, два. Когда деревья подрастут, он установит под ними стол и две лавки. Чтоб можно было на свежем воздухе обедать с детьми и внуками, играть в лото с соседями. А если когда-нибудь приедет из Израиля брат, они, как в детстве, сядут под орехами, выпьют по рюмочке, вспомнят маму, дядю, Райгород…
Симкин поделился мыслью с женой. Та выгородила участок. Симкин вкопал саженцы. Но они не прижились.
Вскоре после отказа прилететь на похороны дяди Фиркин стал испытывать угрызения совести. И сам себе удивился, ибо он от себя такого не ожидал. Он хорошо потрудился, особенно здесь, на Земле обетованной, и, выйдя на пенсию, собирался жить в свое удовольствие. Никто и ничто не должно этому помешать. Тем более совесть с ее дурацкими угрызениями.