Сема прилетел на другой день. Один, без Неонилы. Она себя плохо чувствовала. Гарик и Марик не прилетели, так как буквально позавчера отправились с семьями в Алжир праздновать Новый год. Симкин тоже не прилетел, сказал, что не было билетов. Фиркин в Израиле сообщил, что у него хронический бронхит и он не может зимой лететь в Винницу. Жена его поддержала, сказала, что нужно не о покойниках думать, а о живых. Лина и Нюма подумали, что так как сделать уже ничего нельзя, то и ехать незачем. Посовещавшись, решили ограничиться телеграммой. Но, поскольку никак не могли решить, кому выражать соболезнование, и ее посылать не стали.
В тумбочке вместе с кучей пожелтевших квитанций и старых бланков накладных Сема нашел потрепанный молитвенник, стертую, потемневшую от времени костяшку счет и перевязанную бечевкой стопку сберкнижек. Отдельно лежали два паспорта: совсем старый на имя Лейба Сендеровича Гройсмана и второй, выписанный лет сорок назад, на имя Гройсмана Льва Александровича. Во втором паспорте была старая пожелтевшая фотография. На ней Гройсман в том же костюме, в котором когда-то приезжал в Ленинград вызволять сына из первого неудачного брака. Сема прерывисто вздохнул, сел и заплакал.
Но потом взял себя в руки, отложил паспорта и пролистал сберкнижки. Обнаружил, что все вклады несколько дней назад закрыты и деньги выданы вкладчику в полном объеме. После получаса усиленных поисков он нашел эти деньги в шкафу, в коробке из-под пылесоса, под открытками. Пересчитав малознакомые украинские купюры, обнаружил, что после многочисленных реформ и девальваций денег – в пересчете на доллары – осталось чуть меньше, чем он планирует истратить на похороны.
Паспорта Семен Львович сунул в карман. Молитвенник аккуратно завернул и положил в чемодан. Подумал, что нужно будет показать его знакомому букинисту. Костяшку счет, не зная ее истории, – вместе с другим хламом – выбросил в мусорное ведро.
Гроб с телом Гройсмана привезли в Райгород на автобусе. В этом же автобусе прибыли Сема, Софа, Роза, немногочисленные родственники и соседи, а также глава Винницкой еврейской общины, называвший себя раввином. На кладбище пришли какие-то местные родственники и земляки, которые были детьми в те давние времена, когда Гройсман еще жил в Райгороде. Все они были люди преимущественно пожилые. Из молодых присутствовал только юный американский хасид Шломо Беленький.
Погода была ветреная, шел снег. Кутаясь в непривычно тонкое для местного климата пальто, Шломо ходил между провожающими и расспрашивал, кого сегодня хоронят. Его по-прежнему почти никто не понимал. Иврит здесь забыли, а английского никогда и не знали. Говорили на смеси русского, украинского и идиша. Поговорив с кем и как смог, хасид прояснил для себя следующее.
Хоронят некоего Гройсмана. Когда-то жил здесь. Родители его до революции лавку держали. Погибли во время погрома. Так они с братом и сестрой лавку восстановили, торговали… Он всегда торговал! Даже в Гражданскую! Потом – когда колхозы были. Он даже во время войны при румынах торговал. Ну такой способный был человек, хитрый. Чем торговал? Ну чем, гешефт, шахер-махер, туда-сюда…
В конце сороковых переехал в Винницу. Многие тогда в города уезжали, и он тоже. Но он молодец, родину не забывал, приезжал сюда часто. Зачем? Ну как зачем? Пока сестра была жива, к ней приезжал, кстати, вон ее могила… Он вообще часто на кладбище ходил. Слава Богу, было к кому ходить… А кто к нему придет?..
В синагогу? Может, когда-то и ходил, когда синагога была. А потом не ходил. Он бы, может, и ходил, так некуда было… Шабат? Нет, кажется, в субботу не работал. Трефное? Слушайте, кто проверял! И вообще…
А вообще, он хороший был человек, открытый, общительный. Гостей любил принять, выпить любил, покушать… Так какой еврей покушать не любит, особенно в праздник!
Семьянин был отличный. Жену любил, пылинки с нее сдувал. Детей и внуков вырастил, правнуков дождался, правда, не видел их. Всех обеспечил. Всем помогал, даже чужим людям. Как помогал? Деньги одалживал и никогда не напоминал. А что вы хотели, была возможность – помогал. Если б не было, так и не помогал бы. Обычное дело…
На старости лет один остался. Жена его умерла, дочь и зять тоже умерли. Сын где-то в России живет, кстати, вон стоит, плачет. Сын его к себе звал, но он отказался. Он и внукам отказал, когда они его в Израиль звали. Почему отказал? Сказал, что должен посмотреть, чем закончится перестройка. А мишигенер… Он вообще в последние годы странный стал, из ума выжил… Но что делать, старость, как говорится, не радость. Девяносто шесть лет! Всем бы такую жизнь…
«Да уж, – подумал хасид, – жил себе человек, жил и – умер… Обычное дело. Но, похоже, интересный был человек. Нужно будет разузнать о нем побольше… А пока надо поправить талес, взять сидур и помолиться…» Но его опередили. Раввин из Винницкой синагоги торопливо достал свой молитвенник, раскрыл его и, часть слов пропуская, а другую – не выговаривая, дурным голосом, небрежно, торопливо и неумело запел поминальную молитву.