– Понятно, спасибо! – остановил его Малиновский. – Второй вопрос. Вы знали, что цена на товар завышена в десять раз?
На лице Каплуна отразилась крайняя степень изумления. Мол, как вам такое в голову могло прийти?
– Конечно, нет! – засуетился он. – Это досадное недоразумение! Случайно один ноль в накладной приписали. У бухгалтера рука дрогнула, а я…
– Ясно, спасибо, – прервал его Малиновский. – Еще вопрос: почему вы все время щуритесь?
– Зрение плохое, – вздохнул Каплун и стал тереть глаза с уже совершенно невообразимым усердием.
– Тогда почему же вы без очков? – строгим учительским тоном спросил Малиновский.
– Некогда было заказать. Работа, как говорится…
– А если бы вы вовремя купили очки, то не проглядели бы досадной описки?
– Ни в коем случае! – с жаром ответил Каплун.
Малиновский повернулся в сторону судьи и заседателей и деловито сообщил:
– Справка от окулиста представлена суду, страница двенадцатая. – И добавил: – Вопросов к подзащитному больше не имею.
После чего отпил воды из стакана, поправил галстук и, придав всему своему виду строгость и значительность, заключил:
– Прошу суд принять во внимание героическое прошлое моего подзащитного, а также учесть состояние его здоровья. При вынесении приговора прошу проявить гуманность: не лишать гражданина Каплуна свободы и ограничиться условным наказанием! Большое спасибо, товарищи!
Через полчаса судья огласил приговор: три года условно. Каплуна отпустили в зале суда.
Пока Исаак Каплун с риском для жизни обеспечивал материальное благополучие семьи, а потом боролся за свободу, в жизни Лейба и Ривы происходили не менее драматичные события.
Вскоре после денежной реформы скончались Ривины родители. Ушли быстро, друг за другом, будто сговорились. Вначале умерла мама, а всего через полтора месяца не стало и отца. Ничем особенно не болели, просто, как сказал перед смертью Ривин папа, устали жить. Уж больно много тревог пришлось на их век.
В дни траура в дом Ривиных родителей приходили люди. Мужчины молились. Женщины собирались в кухне. Тихо, вполголоса беседовали, вспоминали усопших. Соседка Фаня говорила:
– Достойную жизнь прожили…
– Да… – соглашалась библиотекарь Рита Марковна. – Как Лев Николаевич и Софья Андреевна.
– При этом тоже никогда не ругались! – не скрывая зависти, добавляла другая соседка – тетя Песя. Когда она скандалила со своим мужем, слышало полместечка.
Рае тоже хотелось участвовать во взрослых разговорах. Однажды сказала:
– Сколько их помню, все детям, все детям…
Дни траура, как известно, нужны близким покойных. Чтоб смириться с утратой, легче пережить горе. Но после завершения шивы Риве легче не стало. Она по-прежнему сильно горевала. Не могла ни спать, ни есть. Постоянно плакала. Бесконечно перебирала и складывала родительские вещи. Понимая, как Риве тяжело, Лейб и дети ее поддерживали. Ни на минуту не оставляли одну. Старались не огорчать, взяли на себя часть домашних дел. Ну и, конечно, находили какие-то слова поддержки и сочувствия.
– Земля им пухом! – часто произносил Лейб, участливо приобнимая жену. – Они были хорошие люди…
– Да… – соглашался Сема. И, поглядывая на подаренные дедом часы, добавлял: – Время лечит…
– Как говорится, все там будем… – с недетским глубокомыслием произносила Рая.
Риве от всех этих разговоров легче не становилось. Что бы ни говорили близкие, она никак не могла примириться с мыслью, что родителей больше нет. Ей чудились их голоса, они приходили к ней в ее беспокойных снах. Иногда ей казалось, что она видит их на улице, на базаре. Вон на той женщине такой же платок, какой был у мамы. А вот тот старик со спины похож на отца, у него такое же черное пальто с каракулевым воротником… На фоне стресса Рива стала испытывать физические страдания: потемнела лицом, сильно похудела, страдала приступами мигрени. Но никакая физическая боль не могла сравниться со страхом, что подобное состояние никогда не закончится и скорбь будет бесконечной. Каждый вечер она засыпала с мыслью, что время – никакой не лекарь и ей уже никогда не вернуться к прежней жизни. И каждое утро было похоже на предыдущее – едва она просыпалась, скорбь наваливалась на нее всей своей холодной свинцовой тяжестью и придавливала к мокрой от ночных слез подушке.
Но минуло пара месяцев, и, как всегда бывает в подобных ситуациях, произошел перелом. Однажды Рива проснулась среди ночи с новой и непривычной мыслью: она знает, как прекратить мучения – нужно сменить обстановку, уехать. Причем куда-нибудь, где ничего не будет напоминать о родителях. Эта мысль показалась ей настолько странной и даже пугающей, что Рива обругала себя за предательское малодушие, решила выбросить подобные глупости из головы и уснула.