Но спустя несколько дней мысль вернулась, а через короткое время уже стала навязчивой. Никакое это не предательство, говорила себе Рива. Ничего не мешает хранить память на расстоянии, вспоминать папу и маму, когда захочется. Произносить «Изкор»[44] в дни памяти, приезжать на кладбище. Мало ли способов отдать долг памяти! Но ходить по улицам, где прошло детство, проходить мимо родительского дома, делать скорбное лицо, сталкиваясь с сочувствующими взглядами соседей и родственников… Нет, она больше не может! И в то же время она задавала себе вопросы: «Что скажут дети? Лейб? Что подумают родственники и соседи?» И тут же находились ответы: родственникам она все объяснит. Соседи? Им до нее дела нет. Что же касается Лейба, то она думает, что он может где угодно работать. Дети? Детям только лучше будет. Не век же им в местечке жить… Со временем вопросов и ответов становилось все больше и больше. Постепенно они превращались в длинные изнурительные внутренние диалоги. В какой-то момент они стали настолько утомительными, что Рива решила: она больше не может держать всё в себе и готова поговорить с Лейбом.
Но не успела. Ибо вскоре произошла история, которая отвлекла от непростых размышлений не только Риву, но и вообще заставила не на шутку поволноваться всю семью. Случилось это примерно на третий или четвертый месяц траура. За несколько дней до того, как все произошло, Лейб сообщил Риве, что в ближайшую пятницу хочет пригласить домой несколько важных районных начальников. В Доме культуры будет партхозактив, а после они зайдут выпить по стаканчику. Кроме того что Лейбу хотелось в неформальной обстановке пообщаться с так называемыми партнерами, он предполагал немного отвлечь Риву от грустных мыслей.
– Ой! – покачала головой Рива. – Разве мне сейчас до гостей…
Лейб понимающе кивнул, но сказал, что это важно. Будут секретарь райкома, начальник сельхозуправления, прокурор, начальник милиции. Словом, все, с кем у него дела.
На Ривином лице появилось выражение брезгливости. Ей всегда были омерзительны все эти двуличные, чванливые, алчные люди. Более того, она даже никогда этого не скрывала. Вот, например, пару недель назад произошел случай. В базарный день, когда райкомовская машина на полной скорости въехала в лужу и облила всех грязью, Рива не удержалась и выругалась вдогонку: «Та шоб вы вси повыздыхалы!»[45] Униженно утираясь, испуганные люди тогда поглядывали на Риву и опасливо качали головами. И вот теперь она должна принимать этих мерзавцев у себя дома! Большую честь ей оказали! Спасибо! Рива уже приготовилась высказать все это Лейбу, но, увидев его виноватый взгляд, передумала. Решила, раз надо, значит, надо, что тут обсуждать…
В назначенный день, в пятницу, ближе к вечеру, Лейб пришел домой в компании районных начальников. Причем на час раньше, чем Рива ожидала. У нее еще стол не накрыт, даже картошку варить не ставила… Перебрав в уме все мыслимые и немыслимые ругательства, Рива нашла силы не взорваться от негодования. Более того, улыбнулась и сказала, что, пока она собирает на стол, гости могут посидеть в саду, под грушей, выпить по рюмочке. У нее как раз наливка готова, с прошлого года настоялась. Есть сливовая, есть вишневая…
– Нэ жинка в тэбэ, а золото![46] – произнес похожий на борова секретарь райкома.
– А то ж! – согласился Гройсман, улыбаясь.
– Так обе ж и попробуем! – распорядился прокурор и сглотнул слюну.
Через пару минут Рива принесла в сад две банки с наливкой и стаканы. Пожелала дорогим гостям приятного аппетита и ушла в дом. Пока готовила и накрывала на стол, слышала доносившиеся с улицы оживленные голоса и звон стаканов.
Когда пришло время позвать гостей в дом, Рива отметила, что в саду как-то странно тихо. И только она подумала, к чему бы это, как в дом с выражением ужаса на лице вбежал Гройсман. Не в силах произнести ни слова, он жестом позвал Риву за собой.
В саду им открылась страшная картина. Бледный, как бумага, бездыханный секретарь райкома лежал на траве. Прокурор с лицом цвета вареной свеклы дрожащими руками пытался расстегнуть пуговицу на тугом воротнике. Начальника сельхозуправления сотрясали рвотные спазмы. Беспомощный милиционер, привалившись к груше, издавал стоны и хрипы. У всех были выпученные глаза и синие круги вокруг рта. На столе стояла пустая банка из-под сливовой наливки. Под столом валялась вторая банка. Из нее высыпались на траву перебродившие темные вишни. Расталкивая друг друга, их оживленно склевывали суетливые беспокойные куры.
Рива охнула. В голове ее пронеслась мысль, столь же простая, сколь чудовищная. Все это выглядит так, будто они с Лейбом только что отравили половину районного начальства. Если случится страшное, их обвинят во вредительстве, диверсии, убийстве. Кстати, среди тех, кто тогда был на базаре, быстро найдутся свидетели. С готовностью подтвердят, что слышали ее угрозы. Господи! Что же делать?!
– Рива!.. – слабым голосом произнес Лейб и взглядом показал под стол.