Поскольку традиционный тамада всех застолий Исаак Каплун был на больничном и приехать не смог, юбилей Гройсман вел сам. Первый тост он поднял за покойных родителей. Второй – за дядю, пусть ему земля будет пухом, который много лет заменял ему отца. Третий тост он посвятил любимой жене Риве, которая так долго и самоотверженно его терпит. Потом Гройсман пил за детей и внуков, за сослуживцев, за здоровье Исаака Каплуна. Поднимал бокалы за родственников, друзей и соседей, а также за всех добрых и честных людей, которые всегда были, есть и еще обязательно будут в его жизни. Закончил так:
– И будем помнить тех, кого уже нет, и будем молиться за тех, кто, слава Богу, жив. И пусть все будут счастливы, и скажем: «Умейн!»
Потом юбиляр попросил не произносить в его честь тостов, а просто выпивать, закусывать и веселиться от души. В полдвенадцатого, оставив Риву и детей общаться, а потом и прощаться с гостями, он отправился домой спать.
Домашние не представляли, что Гройсман будет делать на пенсии. Боялись, что дома он начнет хандрить. Опасались, что, не находя выхода своей неуемной энергии, впадет в депрессию или, не про нас будь сказано, вообще заболеет. Надеялись, что у него появятся какие-то увлечения. Конечно, с ружьем или удочкой представить его невозможно, но, может быть, домино, газеты, радио. Телевизор, в конце концов…
Но опасения близких не подтвердились. Домашних Гройсман не третировал. Болеть даже не думал. В домино и шашки с соседями-пенсионерами не играл. Радио не слушал, телевизор не смотрел. Газеты использовал преимущественно в сортире. При этом каждый день его жизни был наполнен какими-то делами и заботами.
Во-первых, Гройсман, как сейчас бы сказали, путешествовал. Маршрут его путешествий был незатейливым: Райгород и обратно. Дел у него там никаких не было, но находились занятия, точнее, поводы: повидаться с сестрой, навестить земляков, проведать родственников. Но главное – посетить кладбище.
Как и в прежние годы, приезжая в родное местечко, он первым делом ходил на кладбище. Посещал могилы родителей, потом – дядину. Заходил к покойным тестю, теще и многочисленным родственникам, друзьям и знакомым. Покинув кладбище, Гройсман обычно проведывал кого-то из старых райгородских знакомых или дальних родственников. Иногда оставался у них ночевать. Но чаще в тот же день возвращался в Винницу.
Однажды его спросили, не испытывает ли он ностальгии. Почему никогда не ходит к старому родительскому дому?
– Зачем?.. – удивился он. – Это уже не мой дом. Там теперь чужие люди живут. Зачем их беспокоить?
Из Райгорода Гройсман всегда возвращался задумчивым и даже печальным. Стал, к собственному удивлению, чаще молиться. Вечерами они с Ривой подолгу сидели за чаем, вспоминали жизнь в местечке, родителей, родственников, соседей.
Как-то, в очередной раз вернувшись из Райгорода, Гройсман сказал жене:
– Помнишь, я тебе рассказывал, что перед кладбищем покупаю гвоздики у той бабы, Кравчучки…
– Не помню… – потерла Рива лоб. – Но не имеет значения. И что?
– Ты ее помнишь! Второй дом от колодца! Так вот, я у нее все цветы брал, оптом, все ведро. А в этот раз…
– Что? – встревожилась Рива. – Кравчучки не было? Или гвоздик?
– Была… – вздохнул Лейб. – И гвоздики были. И я опять все купил. А пришел на кладбище, пошел раскладывать – и не хватило. Понимаешь, Ривэле, всегда хватало, а в этот раз не хватило…
Повздыхав, Лейб и Рива договорились в следующий раз поехать вместе.
– Порядок там наведем, ограды подкрасим… – сказал Гройсман.
– Весной, даст Бог! Как подсохнет… – согласилась Рива.
Однажды, застав родителей за подобным разговором, Рая решила их взбодрить. С наигранным оптимизмом произнесла:
– Шо-то вы грустные… Может, вам на море съездить!
– На море?! – удивился Гройсман. – Что я там забыл?
– Будете отдыхать, загорать на пляжу.
– Что такое «загорать на пляжу»? – забеспокоилась Рива.
– Лежите, греетесь на солнце, потом купаться идете, потом…
– Гот вэйст вус…[62] – раздраженно прервал ее Гройсман. – Нам с мамой и здесь хорошо!
– Несовременный ты, папа, – махнула Рая рукой. Через мгновение сказала: – Ну, тогда, может, мы с Пашей съездим? – И, хохотнув, добавила: – Если денег дашь…
– Я подумаю… – сказал Гройсман и закрылся позавчерашней газетой.
Кстати, денег он не дал. Говорили, что это был единственный раз, когда Лейб отказал дочери в деньгах. Когда Рива спросила: почему? – он буркнул:
– Не знаю. Не хотел.
Несколько раз Гройсман ездил в Сибирь проведать Сему и племянников. Там, в большом шумном городе, ему не нравилось. Он чувствовал себя так, будто находится на другой планете. Огромные расстояния, замусоренные пустоши, какие-то склады и заводы посреди города. Одинаковые серые, похожие на бараки, трех– и четырехэтажные дома. Редкие кривые деревья, жухлая трава. Люди какие-то неприветливые, обозленные, даже дети не улыбаются. На улицах полно пьяных. Никто по-еврейски не говорит. Дикий край…