Днем в разговорах с попутчиками он с гордостью рассказывал, какие у него, не сглазить бы, прекрасный сын, заботливая невестка, умные и красивые внуки. А ночью, покачиваясь без сна на узком вагонном диване, вспоминал соседа дядю Василя, сторожа ярошенского сада, который любил говорить: «Так-то воно так, та трошэчки нэ так…»[64] И вот он, мудрый, опытный и много на своем веку повидавший Гройсман, примеряет эти слова к обстоятельствам своей жизни. Вроде бы все хорошо, думал он, но Сема не такой, как ему, отцу, хотелось бы. И Неонила какая-то чужая, неродная… И Марик с Гариком вроде бы хорошие пацаны, но почему-то равнодушные, нечуткие, неласковые. Про племянников с их Симами-Фирами даже вспоминать не хочется! А может, все не так уж плохо и ему это только кажется? Но, как говорится, нет дыма без огня… Значит, он что-то упустил, недосмотрел, не сказал каких-то важных слов, не принял нужных решений. Или нет во всем этом его вины, а просто время сейчас такое?
Пересекая половину страны, поезд двигался от станции к станции. Менялись пейзажи за окном и попутчики в вагоне. Сибирский диалект постепенно сменялся уральским, потом слышался поволжский говор, его сменяли южнорусские ноты. Проходила еще ночь, а наутро, за несколько часов до Киева, вагон наконец наполнялся знакомой певучей украинской речью. И тогда по какому-то волшебству грустные мысли и жгучие тревоги Гройсмана куда-то улетучивались. Все реже он вспоминал, что было несколько дней назад в Сибири, и все чаще думал, что через несколько часов приедет в Киев, сойдет с поезда и вольется в вокзальную толпу. Спустится в кассовый зал, купит билет на электричку «Киев – Жмеринка» и через четыре часа наконец окажется в Виннице. Где все понятно, привычно, знакомо. И где он наконец почувствует себя как дома. Точнее, просто дома.
И действительно, в Виннице Гройсман быстро и без усилий входил в привычный жизненный ритм. По-прежнему рано ложился, крепко спал, рано вставал. Проснувшись, наскоро молился. Затем плотно, с аппетитом, завтракал и почти сразу уходил из дому. Зимой он надевал драповое пальто с вытертым каракулевым воротником и цигейковую шапку. Летом – синий шевиотовый костюм, накрахмаленную, но с уже пожелтевшими пуговицами, белую рубашку и полотняный картуз. Демисезонной одежды у Гройсмана не было. Точнее, была, но надевал он ее нечасто.
Какое-то время – первые полгода или год после выхода на пенсию – Гройсман иногда заходил на прежнюю работу. Потолковать, как он говорил, с хлопцами.
– А, Лев Александрович! – радостно приветствовали его бывшие коллеги, собравшись в одном из кабинетов. – Как жизнь? Как здоровье?
Гройсман рассказывал. Потом с интересом расспрашивал о новостях в отделе.
Однажды в кабинет вошел встревоженный Багно. После ухода Гройсмана он чувствовал себя настоящим, а не декоративным начальником. И вел себя соответствующе.
– Шо такое, Гройсман? – спросил Багно, не здороваясь. – Мы вам шо-то должны?
Раздосадованные бывшие сослуживцы виновато опустили глаза. Гройсман вплотную подошел к Багно и произнес:
– И вам доброго здоровьечка! – Потом улыбнулся и сказал: – Конечно, должны. Записывайте: с неба синицу, в койку девицу, одно порося и три карася.
Багно какое-то время вращал глазами, потом, хлопнув дверью, молча вышел. Сотрудники захихикали. Гройсман пожал плечами и весело спросил:
– Ну шо, хлопцы? Копеечку зарабатываете?
– С таким начальником заработаешь… – жаловались бывшие сослуживцы.
Дождавшись обеденного перерыва, все отправлялись в соседнюю рюмочную. Пили водку и пиво. Закусывали пирожками с горохом.
– Ну, Лев Александрович!.. – чокаясь, говорили бывшие коллеги. – За вас!
– Нема вопросов! – отвечал им Гройсман, опрокидывая стаканчик. – И за вас! Заходите, если что! Звоните…
Коллеги обещали. Но не звонили. И не заходили. Как потом выяснилось, им Багно запретил. Под угрозой увольнения.
Со временем Гройсман на прежнюю работу заходил все реже. Мысли о ней его почти не посещали, да и практической надобности не возникало. Недостатка в деньгах не было. Что же касается потребности в общении, то разговоров с женой, родственниками и соседями Лейбу хватало, чтоб чувствовать себя вполне комфортно.
Чем бы ни занимался Гройсман на пенсии, больше всего он любил принимать гостей. Поводы были столь же многочисленны, сколь разнообразны: визиты райгородских земляков, советские и еврейские праздники, дни рождения близких. Но самые большие застолья устраивались летом, когда в Винницу приезжали Сема и племянники с семьями. По таким случаям Рива устраивала грандиозные обеды. Приглашали многочисленных родственников, друзей и соседей. Гройсман привозил из Райгорода Лею. Посылал за ней винницкое такси.