Сема и племянники живут друг от друга далеко, на троллейбусе нужно ехать, на автобусе, да еще и с пересадками. Взрослые целый день на работе, дети в школе. Что ему делать одному в пустой квартире? Газеты он по-прежнему презирал, книг не читал, телевизор не смотрел. Говорить с бабками у подъезда? Вести пустые разговоры с праздными пенсионерами? О чем? Гулять по шумным, пыльным и грязным улицам? Да еще без дела?!
– Съезди на базар! – предлагал Сема. – Ты же это дело любишь…
– Какой здесь базар?! – пожимал плечами Гройсман. – Там нема шо покупать! Там одни соленые огурцы и квашеная капуста. Ну еще эти… грузины-мандарины! В Виннице – я понимаю, базар, а здесь – халоймес… – Потом пыхтел, ворчал и наконец сообщал: – Ладно, съезжу к твоему брату. Все равно Лея будет расспрашивать, как они устроились в новых квартирах. Вызови мне такси.
Только за папой закрывалась дверь, Сема снимал телефонную трубку и звонил двоюродному брату. Коротко говорил:
– Встречай дядю. Пока!
Больше часа в гостях у племянников Гройсман находиться не мог. Причем ни у того ни у другого. Его там каким-то необъяснимым образом все раздражало: вид из окна, неудобная мебель, не та посуда, кошка – у одного, попугай – у другого. Беспорядок в квартире, детский плач. Громкие голоса, тихие голоса… Урчание холодильника, звуки радио, речь диктора из телевизора. Ему не нравилось, как застилает постель Сима, как подает еду Фира. Всякие мелочи, на которые в других обстоятельствах он бы даже не обратил внимания, здесь непонятно почему выводили его из себя. Не допив чая, Гройсман просил вызвать ему такси, желал хозяевам спокойной ночи и уезжал.
Дома у сына уже все спали. Открыв выданным ему ключом дверь, он тихо, чтоб никого не разбудить, разувался в прихожей. Стараясь не шуметь, осторожно пробирался в гостиную. Здесь на раскладном диване для него была приготовлена постель. Кряхтя, укладывался и пытался уснуть.
Из-за разницы во времени Гройсман здесь вообще плохо спал. И это была еще одна проблема. В отличие от всех, ночами он бодрствовал. Ложился последним, долго ворочался. Боялся повернуться на неудобном раскладном диване. Если скрипнет пружина, беспокоился: разбудит внуков, а им рано в школу. Не в силах уснуть, он тихонько вставал, ходил в туалет, пил воду в кухне, кряхтел, бормотал что-то. Все равно получалось шумно. В конце концов он проваливался в сон и начинал храпеть. От его могучего храпа в соседней комнате просыпалась Неонила. Утром Гройсман слышал, как она громким шепотом жалуется Семе, что «из-за папаши» не высыпается.
Утром, когда все собирались на работу, в школу, Гройсман еще спал. Точнее, пытался это делать. Потому что вокруг шумели, громко говорили, ходили взад-вперед через гостиную. Никто не утруждал себя тем, чтоб понизить голос, лишний раз не хлопнуть дверью. Когда наконец все расходились, Гройсман мог бы поспать, но уже не получалось. Поэтому он целый день клевал носом. Едва садился, засыпал. Один раз даже уснул во время обеда, не донеся ложку до рта. Гарик и Марик очень смеялись.
От местной воды и непривычной кухни Гройсман мучился болями в животе.
– Что вы здесь кушаете?! – выговаривал он невестке. – Почему не сварить бульон, шейку, язык?.. Ты знаешь, как пахнет борщ с телячьей грудинкой? Нет? Приезжай в Винницу, мама Рива научит тебя готовить. Сможешь приготовить латкес, лейкех!
– Лев Александрович, здесь такое не едят, – улыбаясь, отвечала Неонила.
– А что здесь едят? Пельмени?! Фар манэ соным…[63]
Погостив у сына неделю-полторы, Гройсман начинал томиться. Требовал поменять ему обратный билет.
– На когда? – спрашивал раздосадованный Сема.
– На сейчас! – в запальчивости отвечал Гройсман. Вздохнув, смягчался: – На завтра… Утром следующего дня Сема, Неонила и внуки провожали Гройсмана у подъезда. Ждали такси. Рядом стояла Семина служебная «Волга» с водителем.
– Все, идите! – сказал Гройсман. – Замерзнете…
– Дедушка… – замялся Марик.
– Что, золотце? Что такое?
– Деньги… – напомнил Гарик. – Ты обещал…
Сема хотел дать сыну подзатыльник. Но Гройсман его остановил, выгреб из карманов все, что там было, рублей пятьдесят с мелочью. Пересчитал. Отложив десятку себе на дорогу, разделил деньги пополам и раздал внукам.
Подъехало такси. Опуская отцовский чемодан в багажник, Сема торопливо сказал:
– Извини, папа, пора, у меня совещание! – Усаживаясь в служебную машину, бросил через плечо: – Хорошей дороги! И не забудь дать телеграмму, как доедешь.
– Гэй гезинтэрэйт! – пробурчал Гройсман вслед отъезжающей «Волге» и стал втискиваться в такси.
Марик и Гарик молча пересчитывали деньги. Неонила дождалась, пока свекор усядется в машину, с неженской силой захлопнула дверцу и сказала:
– И вам, папаша, счастливого пути!
Трое суток ехал поезд из Сибири в Киев. И все трое суток Гройсман пытался осмыслить все, что с ним происходило в последние дни и недели.