— Дак, мне очень приятно, правда. Но я должен вернуть тебе шоколад.
— Как это? Почему?
— Вес. То есть масса. Я не могу взять больше ни унции.
— Так пронеси его в руках.
— Не поможет. Все равно считается.
Он подумал и предложил:
— Тогда давай, откроем коробку.
— Отлично! — обрадовался я.
Так я и сделал — и предложил ему шоколадку. Сам я только на них смотрел — в животе у меня целая буря поднялась, так хотелось попробовать. Не помню, был ли я когда-нибудь такой голодный. Наконец я сдался и съел одну шоколадку. Решил, что она у меня выйдет вместе с потом: делалось все жарче и жарче, а у меня под корабельным костюмом была еще скаутская форма — в пустыне Мохаве в июне месяце так не одеваются! После того как я проглотил шоколадку, пить мне захотелось еще сильнее. Так всегда бывает. Я отошел к питьевому фонтанчику и сделал один очень маленький глоток. Вернувшись, я закрыл коробку с конфетами, вернул ее Даку и велел ему раздать конфеты на следующем сборе скаутов. А заодно рассказать ребятам, как мне хотелось, чтобы они летели вместе со мной. Он пообещал и добавил:
— Знаешь, Билл, я тоже хотел бы полететь. Очень хотел бы.
Я сказал — и мне бы хотелось, чтобы он со мной полетел, но когда же он успел передумать? Дак смутился, но тут как раз появился мистер Кински, а потом и папа с Молли и Пегги-пигалицей, и еще с сестрой Молли, миссис Ван Мэтр. Все пожали друг другу руки, и миссис Ван Мэтр начала плакать, а пигалица захотела узнать, почему я выгляжу таким закутанным и почему так потею? Джордж глядел на меня во все глаза, но тут нас сразу вызвали по именам и мы стали двигаться к воротам. Взвесили Джорджа, Молли и Пегги, и тогда настала моя очередь. Мой багаж, конечно, оказался тютельку в тютельку, а потом встал на весы я. Вышло сто тридцать девять и одна десятая фунта — я мог бы съесть еще одну шоколадку.
— Готово! — объявил человек, который меня взвешивал, потом он поднял голову и спросил: — Что это ты такое на себя навьючил, сынок?
Левый рукав моей формы, который я тщательно закатал, сполз и теперь торчал из-под рукава рубашки. Знаки различия сверкали точно сигнальные огни. Я молчал. Он начал ощупывать пузыри, которые образовались из-за рукавов формы.
— Мальчик, — сказал он, — ты же оделся, будто полярный исследователь, неудивительно, что ты так вспотел. Разве ты не знал, что нельзя надевать на себя ничего, кроме того костюма, в котором тебя занесли в список?
Папа вернулся и спросил, в чем затруднения. Я стоял с пылающими ушами. Вмешался помощник того, который взвешивал, и они спорили, что же теперь делать. Человек, который нас взвешивал, кому-то позвонил и наконец объявил:
— Он не превышает допустимого веса. А если ему угодно считать этот обезьяний костюмчик частью собственной кожи — пусть, это можно и разрешить. Следующий, пожалуйста.
Я двинулся дальше, чувствуя себя дурак дураком. Мы спустились внутрь и поднялись по наклонной полосе, там, слава богу, было прохладно. Через несколько минут мы вышли в погрузочное помещение под ракетой. Конечно же, это был «Биврест» — я это обнаружил, когда грузовой лифт поднялся над землей и остановился у пассажирского люка. Нас отметили в списке. Организовано все было четко. Багаж у нас взяли в погрузочном помещении; у каждого пассажира было свое место в соответствии с его весом. Таким образом, нас снова разделили: меня отправили на палубу сразу под рубкой управления. Я отыскал свое место: койка 14-Д, потом подошел к обзорному иллюминатору, сквозь который были видны «Дедал» и «Икар».
Проворная маленькая стюардесса, немногим выше кузнечика, отметила мое имя в списке и предложила сделать укол, предохраняющий от космической болезни. Я сказал — нет уж, спасибо.
— Бывали в космосе прежде? — поинтересовалась она.
Я признался, что не был. Она настаивала:
— Лучше сделаем.
Я объяснил, что она имеет дело с дипломированным воздушным пилотом и тошнить меня в воздухе не будет. Я не сказал, что имею права только на вождение геликоптера. Она пожал плечами и отвернулась. Громкоговоритель объявил:
— «Дедал» к полету готов.
Я подвинулся, чтобы лучше видеть.
«Дедал» стоял от нас в четверти мили и был выше, чем мы. Контуры него были очень красивые, и он выглядел могучим, сверкая на утреннем солнце. За ним и справа от него, совсем на краю поля, над зданием диспетчерского порта, загорелся зеленый огонь. «Дедал» медленно накренился к югу, всего на несколько градусов. Из его основания вырвалось пламя — сначала оно было оранжевое, затем сделалось ослепительно белым. Оно ударило мощным потоком и сразу же вырвалось из-под земли через выхлопные отверстия. «Дедал» взлетел. Он повисел немного в воздухе, и можно было видеть, как дрожат и мерцают холмы сквозь горячую струю выхлопа. И вдруг он исчез.
Именно — исчез. Взвился, точно перепуганная птица, точно язык белого пламени, прямо в небо, и исчез, хотя мы внутри своего помещения еще могли слышать и ощущать как работают его двигатели. В ушах у меня так и звенело. И сквозь этот звон я услышал, как кто-то позади меня говорит:
