У меня заныло в груди. Что я мог? Лишь теснее сжать ее в объятиях. Так и сделал. Мы еще немного полежали в постели; я старался не думать о том, как опустеют без нее мои руки.
Похоже, День Райдеров был обречен стать моим любимым праздником.
После неожиданно эмоционального начала мы с Уэстом неохотно вылезли из кровати и занялись обычной рутиной. Он пошел проведать Лоретту и помочь Густу кое с чем на ранчо, прежде чем оба вернутся в Большой дом, чтобы отмечать День Райдеров со всей семьей.
Пока мы с Уэстом одевались, он спросил, не хочу ли я перезвонить Ченсу. Добавил: если нужно, он готов побыть рядом. Я бы солгала, сказав, что мне не любопытно, зачем звонил Ченс – но все же не до такой степени любопытно, чтобы ему перезванивать.
Так что ответила «нет».
Если у него что-то срочное и неотложное (хотя не могу даже предположить, что) – пусть сам позвонит еще раз, или напишет, или еще как-нибудь со мной свяжется.
Несколько месяцев после того, как все пошло прахом, я размышляла, что стану делать, если Ченс вдруг возникнет из небытия. В первые недели после его исчезновения пыталась с ним связаться, но тщетно. Он не хотел со мной разговаривать. И почему-то захотел сейчас, почти два года спустя.
Теперь, задним числом, думаю, что мне не хватало финала, какого-то завершения истории. Но завершения я за последний год благополучно достигла сама – и теперь совсем не хочу, чтобы эта история продолжилась.
Что я почувствовала, когда раздался этот неожиданный звонок? Потрясение. По вполне понятным причинам.
А к человеку, который звонил? Ничего. Не пустоту, не боль – просто… просто равнодушие.
Полная противоположность тому, что испытываю к Уэсту… однако отправляться мыслями в эту сторону я была пока не готова, тем более что мне не давало покоя предложение из Аризоны.
Я вышла на кухню и встретила там Амоса. Он читал газету и пил смузи, судя по цвету (густой осенней грязи), состоящий исключительно из полезных веществ.
Когда я вошла, Амос поздоровался:
– Доброе утро, Ада!
Я редко видела Амоса по утрам. Могу поклясться, этот человек встает в три часа ночи!
– Доброе утро, – ответила я. – Или лучше сказать: поздравляю с Днем Райдеров? Сегодня ведь тот самый день?
Амос рассмеялся.
– Именно так! И тебя с Днем Райдеров!
– Почему вы решили обзавестись собственным праздником? – спросила я с улыбкой. Мне было действительно интересно это знать, а кроме того, просто нравилось слушать Амоса.
В ответ он улыбнулся тепло, по-доброму, и подтолкнул ко мне через стол чашку кофе.
– А знаешь, – сказал он, – ты ведь первый человек, который меня об этом спрашивает.
– Серьезно?
Амос пожал плечами.
– Мои дети День Райдеров отмечают с рождения, так что вряд ли задаются вопросом «почему?» – самое большее «кто?» и «что?».
Я села рядом с ним и отпила кофе.
– Так расскажите!
– Это была идея Стеллы, – задумчиво сказал Амос.
Стелла, его покойная жена. Мать Уэста. Амос откинулся в кресле и продолжал:
– Когда я был мальцом, мой отец отмечал День Ранчера – фактически просто еще один выходной. У отца вообще были… другие приоритеты. – Амос заметно помрачнел, углы губ опустились. – Он не был хорошим человеком. Изменял матери, не заботился особо ни обо мне, ни о братьях. Так что, унаследовав «Ребел блю» – чего вообще-то не должно было произойти, ведь я был младшим в семье, – я решил, что буду жить совсем по-другому. Стелла об этом знала, – продолжал он. – Вот почему в нашу первую годовщину объявила, что отныне этот день станет Днем Райдеров – праздником нас, нашей семьи, этого места, которое мы любим и которое любит нас.
Взгляд Амоса смягчился, в голосе зазвучало глубокое чувство. Я привыкла сомневаться в Уэсте, но, чем больше времени проводила с Райдерами, тем лучше понимала, что все трое – даже угрюмый ворчун Густ – дети такого любящего отца, с которым просто невозможно не вырасти хорошими людьми.
– Какая чудесная мысль! – сказала я. – Спасибо, что позволили мне отпраздновать вместе с вами! – Надеюсь, в этих словах прозвучало чувство, переполнявшее мое сердце.
– Мы все счастливы, что ты здесь, – ответил он. – Ты теперь – тоже часть «Ребел блю».
Слова Амоса вонзились мне в самое сердце; хотелось сохранить их там навечно. Он сказал, что я теперь – часть «Ребел блю»; мне же казалось, что «Ребел блю» стало частью меня.
Как странно: всю жизнь я прожила словно не на своем месте. Не только потому, что сложно было находить общий язык со сверстниками, не только потому, что страдала от одиночества. Кроме всего этого, было и четкое ощущение, что мой настоящий дом – где-то еще.
Но я не знала где.
Возможно ли, что я тосковала по «Ребел блю», еще не зная о его существовании?
Несколько часов спустя мы с Эмми поставили снаружи стол и принесли из сарая несколько складных табуреток, чтобы расставить их вокруг кострища. Алый сарафан Эмми смотрелся так, словно на нее и был сшит. Пока все мы рассаживались, она включила беспроводную колонку, и в воздухе поплыли неизвестные мне кантри-мелодии.
– А на «Ребел блю» обязательно любить кантри? – шутливо спросила я.
