Затем стало ясно, что если структуры у хеттов те же, что и у нас, то легче оставаться самим собой, не делая вообще никаких усилий. Византийский стиль Аверинцева наложил отпечаток на целое поколение: быть созерцателем всех культур и собственной культуры в том числе. Здесь происходит окончательное восстановление потока времени и окончательное выпадение из него. Все культуры признаются равноценными, в том числе и собственная культура исследователя. Каждая культура признается имеющей свою внутреннюю логику. И каждая культура, естественно, признается равно далекой от знания и от истины, объективность которых отрицается. В этих условиях человек, не лицемеря, может спокойно продолжить участвовать в строительстве и функционировании культуры, с которой он сам себя не идентифицирует. Человек может продолжать выполнять свою работу так, как ему велят это делать, хотя он и видит, что то, что он делает, не ведет ни к какому осмысленному результату. Но это его не смущает. Поскольку в культуре каждое действие имеет только системное значение, соответствие результата действия непосредственной цели этого действия не волнует исполнителя: он рассматривает свою деятельность как элемент целого и полагает, что в целом это действие имеет смысл в качестве демонстрации механизма работы самого этого целого и его внутренних критериев рациональности. В этом пункте достигается полное воплощение практических следствий теоретической установки структурализма на системность всякого знания. <…>
Теперь понятно, почему структуралисты оказались приемлемы для официального мышления. Подъем структурализма в гуманитарных науках совпадает в СССР с активными попытками создать АСУ на промышленных предприятиях и вообще повсюду внедрить научную организацию труда и системные принципы исследований. В основе всех этих усилий лежит убежденность в том, что вне системы нет никаких критериев для оценки ее работы и что, следовательно, можно оценить системно индивидуальное действие, но оценить систему по ее значению для эффективности индивидуального действия нельзя. Сюда же относится и идея «комплексного изучения», характерная, скажем, для Лотмана. Суть идеи «комплексного изучения» состоит в том, что объект изучения рассматривается как сумма его системных значений во всех возможных системах, в которые он входит. В результате выясняется, что о самом по себе предмете невозможно ничего вразумительного сказать, и предметный мир в результате исчезает, погружаясь в некую неопределенность, которую опять-таки можно трактовать и спиритуалистически, и материалистически.
«Системность» и «структурность» шестидесятых годов также находят аналогии в работах ученых-попутчиков двадцатых годов. В то время, отчасти под влиянием Николая Федорова, развивается философия «общего дела». Пример: «всеобщая организационная наука» Александра Богданова и работы Алексея Гастева. Уже в двадцатых годах тем самым наметилась связь между религиозным (Павел Флоренский, Николай Федоров) и атеистическим крылом структурализма. Эта связь укрепляется в семидесятых годах в трудах Сергея Аверинцева, Бориса Успенского и Владимира Топорова.
Аверинцевские статьи и доклады в наилучшей степени отражают сознание «зрелого структурализма», выступающего как идеология большей части современной советской интеллигенции. Ключом к пониманию его рассуждений является подразумеваемая автором аналогия между положением интеллигента в Византии и его положением в современной советской действительности. Прочитанные без учета этой аналогии работы Аверинцева представляются эклектичными, неопределенными и «ненаучными», но в свете этой аналогии они приобретают динамизм и убедительность. Аверинцевский византиец решительно отличает внутреннее от внешнего. Он готов участвовать во всех аспектах официальной жизни, полагая, что она «структурно оправдана». И вместе с тем он сохраняет внутреннюю позицию созерцателя, оправдывающего свое участие в жизни данной структурной общности усмотрением структурной ее связи с универсумом всех возможных культурных форм. Разделение «внутреннего» и «внешнего» не приводит у Аверинцева к их конфликту, как это было, скажем, у Сёрена Кьеркегора. Внешнее выступает как частичная реализация структуры возможностей, заключенных во внутреннем, и, следовательно, оно не противопоставляется внутреннему, а лишь прочитывается «внутренним» в некотором эзотерическом духе. <…>
Суть этой аналогии состоит в том, что она поистине есть и, следовательно, является спасительной для советского интеллигента, который через нее приобщается к мировым культурным эпохам, от которых он ощущает себя отрезанным своим недавним историческим прошлым.