Художники, о творчестве которых говорилось выше, не образуют группы, связанной одной программой. Их творчество не было рассмотрено во всей его полноте, и избрана была такая точка зрения, которая позволяла их сопоставление в рамках одной статьи. При выборе других точек рассмотрения их творения предстали бы радикально различными. Однако выбранная точка зрения не была избрана произвольно. Выбор диктовался вопросом: каким образом «все» может стать произведением искусства? Полученный ответ: путем сопоставления иллюзии и реальности, путем достижения такой точки созерцания, из которой весь мир предстает как целое. То есть той точки, в которой иллюзия и реальность как бы растворяют и уничтожают друг друга. То есть точки смерти, в которой аннигилируется различие между миром и отражающим его сознанием. Такая постановка вопроса предполагает господство идеологии, то есть предполагает разрыв между миром и человеком. Предполагает, что соединением между миром и человеком может быть только ничто мыслительной деятельности – нечто чисто внутреннее и не фиксируемое в наглядных формах.
Следует сказать, что этот панидеологизм уже не составляет сейчас всецело стихии современного русского искусства. Так новые работы Кабакова представляют собой папки, в которых собраны репродукции его разных работ вместе с текстами, документами, газетными вырезками и вещами обихода, не использованными для работы обрезками бумаги и т. д. Здесь очевидно стремление художника укоренить свои работы в реальности повседневного окружения, преодолеть их противопоставленность миру. Образ «всего» ищется в «соре памяти», в том ненужном, что составляет подлинный фон жизни. В последних работах Булатова также происходит переинтерпретация отношений текста и изображения. Плоскости, образуемые текстом, служат в новых работах Булатова как бы носителями пространства картины – они образуют основу ее геометрической конструкции. Содержание же надписей указывает на визуальный образ как на их денотат. Тем самым устанавливается гармония между изображением и текстом и на визуальном, и на семантическом уровнях.
Вместе с тем, несмотря на это новое развитие, можно говорить о центральном месте, которое занимает в современном русском искусстве проблема идеологической иллюзии. Все художники, о которых говорилось выше, подвергли эту иллюзию критическому рассмотрению. Это противопоставляет их как единую группу тем современным русским художникам, которые такой критической работы не проделали. Для этих последних идеологическая иллюзия либо тождественна их собственной авторской индивидуальности, то есть позволяет создать индивидуальный художественный мир, как бы соперничающий с миром реальным, либо открывает путь к некоей метафизической запредельной реальности, для раскрытия которой зрелище реального мира является только помехой. В обоих случаях идеологическая иллюзия не выявляется, а только используется и поэтому скрывается. В обоих случаях творение искусства выступает как «тунгусский метеорит» – как особая иномирная вещь среди обычных вещей мира. В обоих случаях эта иномирная вещь легко обнаруживает свое земное происхождение. В обоих случаях творение искусства не представляет «все», а заведомо ограничивает себя определенным идеологическим, эмоциональным или предметным регионом мира или определенной интерпретацией мира.
В другом месте я назвал то художественное направление (если его можно назвать направлением), которое занято выявлением художественной иллюзии, «романтическим концептуализмом». Противопоставление иллюзии и реальности было центральным для романтиков. Пальма первенства, однако, отдавалась ими иллюзии, а реальность третировалась как «пошлая». Дело не обходилось, разумеется, без романтической иронии, но все же превалировало упоение своими творческими силами. Реальный мир, в конечном счете, воспринимался романтиками как еще одна иллюзия – не более. Но уже Кьеркегор заметил, что реальный мир – это иллюзия особого рода. Реальный мир предполагает единство человеческой личности, живущей в нем. Единство, противопоставленное множеству миров, создаваемых воображением. Идеология, претендующая на то, чтобы описать реальный мир – запечатлеть его в понятии, в концепте, – претендует вместе с тем на особое положение среди других идеологий и на особую роль в отношении искусства. Ее единственность и исключительность диктуются единством человеческого сознания, к которому она апеллирует. Такая идеология боится независимого искусства, потому что его существование обнаруживает, что она сама есть не более чем разновидность искусства, еще один плод воображения. И тут оказывается, что в перспективе художественной идеологии человеческое сознание как бы распадается, оказывается не в фокусе: человек способен вообразить себе много жизней, которые он не в состоянии прожить. Где же искомый Икс – жизнь в ее реальность и вещи, каковы они поистине есть?