«Конечно! — он ответил слишком бодро, стараясь разрядить обстановку. — Я как раз гитару проветрю. Она, кажется, дождиком подмокла». Он достал инструмент из чехла — не новомодный электро, а добротную акустику, с потертостями на деке, говорящими о частом использовании.
Диана закрылась в ванной. Шум воды помог заглушить странность происходящего.
Но Лукас не сидел на своей кровати. Он стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и тихо перебирал струны гитары. Не мелодию, а что-то импровизационное, задумчивое, созвучное шуму дождя за окном. Звук был мягким, теплым, заполняющим маленькую комнату без агрессии. Он обернулся, услышав шаги.
«Не помешаю?» — спросил он просто.
Диана села на свою кровать, поджав ноги. «Нет, — сказала она, и это была правда. Звук гитары был приятным, живым, не таким пугающим, как тишина неловкости. — Вы играете… давно?»
«С детства, — он улыбнулся, отходя от окна и присаживаясь на край своей кровати напротив нее. Гитара лежала у него на коленях, как живое существо. — Это мой способ… путешествовать. И понимать. Музыка — она как универсальный язык, да?» Он тронул струны, и несколько чистых, печальных нот повисли в воздухе. «В Анталье… я играл на улице. Пока ждал своего рейса. Заработал на ужин». Он снова посмотрел на нее, и в его взгляде не было жалости, только понимание того стресса. «Вы тогда… очень быстро бежали».
Диана фыркнула, невольно расслабляясь. «Страх — отличный стимулятор». Она взяла в руки открытку с кувшинками Моне. «А сегодня… сегодня я не бегала. Ходила. Смотрела. Собирала впечатления». Она рассказала ему о Хага, о булочке размером с тарелку, о крепости на холме и ветре, о рыбном храме и макрели, о музее и вспышках цвета на полотнах.
Лукас слушал внимательно, кивая, иногда задавая короткий вопрос. Потом он снова взял гитару. «Впечатления… — он задумчиво повторил. — Знаете, это похоже на… на сбор звуков для песни. Каждая — нота. Каждый момент — аккорд». Его пальцы заиграли что-то легкое, воздушное, с отголоском шведского фолька, переплетающееся с каплями дождя за окном. Это не была песня со словами. Это была музыкальная зарисовка. В ней угадывались и уютные переулки, и порывы ветра на крепостном валу, и плеск воды, и даже что-то от ярких мазков краски.
Диана закрыла глаза, прислонившись к стене. Музыка обволакивала ее, смывая остатки напряжения. Это было не вторжение, а… подарок. Еще одно впечатление дня. Неожиданное. Человеческое. Она открыла глаза и увидела, что Лукас смотрит на нее не оценивающе, а с интересом художника, наблюдающего, как его творение находит отклик.
«Спасибо, — сказала она тихо, когда последний звук замер. — Это… красиво. Как мои осколки дня, только в музыке».
Он улыбнулся. «Гётеборг — город вдохновения. Даже на одну ночь». Он осторожно поставил гитару. «А теперь — пора спать. Завтра ранний поезд в Осло?»
Диана кивнула. Неловкость почти испарилась, сменившись странной усталой легкостью. Они пожелали друг другу спокойной ночи, выключили свет, оставив гореть только маленькую лампу на тумбочке между кроватями, создавая островок мягкого света в темноте.
Диана лежала, слушая ровное дыхание Лукаса с другой стороны тонкой стены из темноты и тумбочки. Шум дождя за окном сливался с этим звуком. Незнакомец. Гитара. Вынужденное соседство. И музыка, которая превратила неловкость в… что-то иное. В еще один уникальный, странный, но теплый осколок ее саги.
Утром они выпили кофе в хостеле, разговаривая о нейтральном — о погоде, о поездах, о Гётеборге. Неловкость вернулась в свете дня, но была уже приглушенной. На вокзале они обменялись коротким «Удачи!» и растворились в толпе, направляясь к разным платформам. Лукас — на поезд в Стокгольм, Диана — в Осло.
Сидя в вагоне, глядя на мелькающие за окном шведские пейзажи, Диана открыла свой блокнот цвета морской волны. Под описанием дня она дописала:
«…и Гётеборгский Аккорд: