Рапунцель без башни полностью

Спуск с холма вел к воде. И к Feskekörka — «Рыбной церкви». Здание действительно напоминало готический храм: остроконечная крыша, высокие окна. Но вместо молитв — крик чаек, стук ножей, запах свежести и моря. Исторический рыбный рынок, кипящий жизнью. Диана вошла внутрь. Воздух был насыщен ароматом льда, водорослей, только что выловленной рыбы — океаном, запертым под крышей. Прилавки ломились от даров моря: серебристые горы сельди, огромные лососи, розовые креветки, странные глубоководные существа. Продавцы, крепкие, обветренные, с руками цвета меди, громко зазывали, перебрасывались шутками. Это был храм иного культа — культа жизни, простой, сытной, шумной. Диана купила небольшую копченую макрель и съела ее, стоя у причала за зданием рынка, под крики чаек. Жирная, солоноватая, невероятно вкусная. «Тетя Марта, вот это — «вкус жизни»? Буквально?» Она улыбнулась, вытирая пальцы салфеткой. Рядом присел пожилой рыбак, чинил сеть. Они перекинулись парой фраз на ломаном английском — о погоде, о рыбе. Его звали Магнус.«Просто Магнус. Как я — просто Диана. Без прошлых привязок», — подумала она. Фото: причал, чайки, обертка от макрели на ветру. Осколок простой, морской радости.

Финал дня — Художественный музей (Göteborgs Konstmuseum). После буйства красок Хага, суровости Скансена Кронан и жизненной силы Feskekörka — это был храм тишины и созерцания. Она шла по залам, погружаясь в миры, созданные другими. Карл Ларссон с его идиллическими сценами шведской жизни — свет, уют, детали. Рядом — драматичные полотна Альберта Эдельфельта, мощные животные Бруно Лильефорса. И вдруг — Рембрандт. Суровый, глубокий взгляд с портрета. Моне. Этюд с кувшинками, где мазки сливались в игру света и тени. Она стояла перед ним долго. «Впечатление, — прошептала она мысленно, вспоминая название течения. «Не детальная прорисовка, а впечатление от света, от мгновения. Как мои фото? Осколки впечатлений? Как я сейчас чувствую этот город — не системой, а вспышками уюта, силы, вкуса, красоты?»

Она вышла из музея в вечерних сумерках. Город зажигал огни. На душе не было усталости от впечатлений, а была наполненность. Как сосуд, в который налили чистой, разной воды: тихой родниковой (Хага), минеральной с глубины (Скансен Кронан), соленой морской (Feskekörka), кристально чистой (Музей). Она шла к вокзалу, пальто защищало от вечерней прохлады. В руке — пакетик с остатками «хагабулле» и открытка из музея с репродукцией Моне. Осколки дня. Осколки ее новой, собираемой по кусочкам саги.

На станции ожидая поезд обратно в Осло она достала блокнот. Не «Книгу Великих Планов», а новый, купленный в Хага, с обложкой цвета морской волны. На первой странице написала:

«Гётеборг. День первый.

Хага: Уют как теплая булочка. Простота. Цвет. Скансен Кронан: Сила камня. Вид с высоты. Ветер в лицо (и в пальто!).Feskekörka: Вкус моря и жизни. Магнус и макрель. Музей: Впечатления Моне. Искусство как воздух. Вывод: Сага — это не грандиозный план. Это — собирание впечатлений. Один день — одна мозаика. И я — художник, выбирающий кусочки.»

Она закрыла блокнот, прижав ладонью. За окном мчалась темнота, пунктирно освещаемая огнями одиноких домов. Диана улыбнулась. Она больше не бежала. Она собирала мир. По кусочку. По впечатлению. И Гётеборг подарил ей целую горсть. Следующая страница была чиста, но ее уже не пугала эта чистота. Она знала — там появятся новые краски.

Поезд замедлил ход, мягко входя под своды вокзала Гётеборга. Диана собрала вещи — пакет с остатками «хагабулле», открытку Моне, новенький блокнот цвета морской волны. Предвкушение тишины ее скромного номера в Осло было приятным, как обещание теплой ванны после долгого дня.

Она вышла на платформу, направляясь к поезду, когда громкоговоритель прохрипел что-то на шведском, а затем на ломаном английском: «Внимание пассажирам. Поезд… Осло… номер… отменен. Технические неполадки. Следующий поезд… завтра утром. Приносим извинения…»